И вновь перекосило настрой мыслей, в третью сторону. Если подумать, его ошибочные ожидания худшего, провоцирующие агрессию, и неадекватные реакции довольно оправданы. Шулейман сам запутал его тем, что то гладит, то бьёт, причём всё это в таком хаотичном порядке и сочетании, что у любого бы крыша поехала от попытки разобраться в его отношении и сделать прогноз на следующую секунду.
Удобно, когда кто-то виноват. Но даже если так, то нужно исправить хотя бы ситуацию со столом.
Отжав тряпку, Том склонился над столом и принялся старательно оттирать обугленное пятно. Оторвавшись от экрана, Шулейман вопросительно глянул на него и проговорил:
- Иногда у меня возникает стойкое ощущение, что в одной твоей личности уживаются две. У одной подростковый бунт не ко времени. А вторая недалёкая, всего на свете боится и без конца что-то мямлит.
Том не ответил, но через какое-то время сказал о своём:
- Я был уверен, что ты меня ударишь или ещё как-то причинишь боль. Почему ты этого не сделал? – поднял к парню взгляд исподлобья.
Шулейман дал самый красноречивый ответ – врезал в лицо. Том и не знал, какие это совершенно уникальные ощущения, когда прицельно бьют в нос. Раскрыл рот в безмолвном охе и зажал нос ладонями.
- Теперь счастлив? А я говорил тебе – лучше молчи, - произнёс Оскар и, убрав телефон в карман джинсов, вышел с кухни.
Том сел на его освободившийся стул, облокотившись на столешницу и продолжая держаться за разбитый нос. Но не успела у него остановиться кровь, когда Оскар неожиданно вернулся, бросил на стол пухлую упаковку салфеток:
- Держи.
В глазах Тома отразилось полнейшее изумление. Но в этом жесте заботы он не видел подвоха.
- Спасибо…
- Не спеши таять, - отмахнулся Шулейман и развалился на соседнем стуле, широко разведя колени. – У Жазель сегодня выходной, а я не горю желанием проводить время на заляпанной кровью кухне, мне одного раза вполне хватило.
- Я бы убрал всё, - Том потупил взгляд и, вытащив салфетку, зажал ею нос.
- Помню я твои способности. И кстати, будь добр, хотя бы себя приведи в порядок.
- Что?
- Помойся, чучело. А то душок от тебя уже такой, словно мы в средневековье.
Боль в лице отошла на второй план, щёки опалило стыдливым жаром. Стараясь сделать это незаметно, Том оттянул ворот свитера, понюхал. Стойко пахло потом и общей несвежестью. Ничего удивительного с учётом того, что в последний раз душ он принимал ещё в Финляндии.
Оскар отпил коньяка из горла и добавил:
- И шмотки свои постирай. А лучше сожги. Лёд для носа нужен?
- Да, пожалуйста.
- Возьми в морозилке.
Том вновь опустил глаза, дрогнув уголками губ: кто бы сомневался, что Оскар не станет за ним ухаживать, помни – сказок не бывает.
Кое-как позавтракав, он отправился в душ, послушно положил вещи в стирку – и сам тоже понимал, что нужно их постирать. А потом, пока они сохли, довольствовался полотенцами и прятался под одеялом, потому что другой одежды у него не было: одни джинсы, один свитер, одна пара носков. И один тапок.
Глава 34
Глава 34
Во тьме среди звёзд в неоновом свете
Тонет и тает Земля.
Маленький Принц на далёкой планете
Всё ждёт своего Короля.
Otto Dix, Маленький принц©
Настало новое утро, новая встреча на кухне. Том не пожелал Оскару доброго утра: и не хотел нарываться на очередную колкость, и был погружён в задумчиво-отвлечённо-тоскливое состояние. Организм стремительно восстанавливался, и разуму больше ничего не мешало рождать думы, вить их нитями, накидывать на шею удавкой.
Это прозвучит странно, но лучше уж было, пока лихорадил и мучился. В бреду хотя бы не было мыслей, и сны не посещали.
Сегодня ему снился снег. Много-много снега: сугробы, дали, засыпанные нетронутым белым покрывалом, целые дюны. А ещё в этом сне был Кими, он ничего не делал и не говорил, просто смотрел на него, держа руки скрещенными на груди, как во время последнего их разговора. И мама была – настоящая, ледяная, появилась в конце из белого цвета и тоже молчала, тоже смотрела. Взгляд её был полон сожаления о том, что он всё-таки пришёл живым спустя столько лет. Лучше бы на самом деле умер. Потому что мёртвые во всём и всегда хороши, они не разочаровывают, не совершают ошибок, не оказываются отвратительно не такими, не болеют, в конце концов. А мёртвые младенцы и подавно – они навечно остаются в памяти и в сердцах идеальными комочками любви, тепла и самых светлых надежд. Погибший ребёнок никогда не станет плохим, в отличие от чудом «воскресшего».