Том упёрся руками в тумбу и устремил взгляд в молочное небо за окном. А здесь – там, на улице, снега не было, и температура держалась пусть в малом, но всё же плюсе. Между Ниццей и Хельсинки была такая же пропасть, как между севером и югом [гениальное умозаключение]. И в принципе, климат Франции ему был роднее, он скучал по нему (только телом), не думал лишь, что вернётся при таких обстоятельствах.
Он неловким движением столкнул кружку с кофе. Белоснежный фарфор разлетелся на осколки.
На треск прибежала Жазель и, увидев небольшой погром, оперативно метнулась к шкафчику, в котором хранился кухонный уборочный инвентарь.
- Я сейчас всё уберу.
- Нет, - неожиданно подал голос Оскар, который до этого, казалось, вообще не замечал, что происходит вокруг, уткнувшись в смартфон.
Домработница остановилась, удивлённо посмотрела на него.
- Не убирать? Или вы хотите, чтобы я сделала это позже?
- Не то и не другое. Отдай всё это Тому, пусть сам убирает, раз нагадил.
Том не спорил. Забрал у девушки совок и тряпку и опустился на колени. Когда выбрасывал осколки, сердце ёкнуло и сжалось. Ведь именно в это мусорное ведро ранее он выбросил свою память. Сейчас, когда отпустила коматозная апатия, это вдруг стало таким важным. И, чёрт побери, он бы достал снимок, каким бы грязным он ни был, и сохранил, потому что, пусть это лютая боль и горечь, но на нём он был по-настоящему счастливым. А так важно знать, что ничем не омрачённое счастье всё-таки существует, пусть даже в прошедшем времени.
Он наклонил к себе ведро, вгляделся в недра. Очевидным было, что мусор уже выносили, его было всего ничего. А память его и кроху счастья вывезли на одну из городских помоек.
Спину припекло. Том не оглядывался, но точно был уверен, что Оскар смотрит на него и наверняка с немалым вопросом. С одной стороны – а какая, собственно, разница, Шулейман всё равно думает о нём хуже некуда, если вообще думает, этот неоднозначный эпизод ничего не изменит. Но, с другой стороны, это же ужас, как неправильно и глупо – сидит, выискивает что-то в мусоре.
- Мне показалось, что я что-то не то выбросил, - в своё оправдание пробормотал Том.
- Мог бы ничего не говорить. С учётом всех твоих выходок я совершенно не удивлён, что ты в мусоре копаешься, хоть мотивация этого действа мне и непонятна. Пояснишь?
- Говорю же, мне показалось, - увереннее повторил Том и, встав, захлопнул дверцу тумбочки.
И всё равно, когда взглядом скользнул по ней, в глазах разлилась затаённая горечь.
- Врёшь, - спокойно, ни капли не сомневаясь в своей правоте, заключил Шулейман, - причём паршиво.
Том потупился, помолчал немного в нерешительности и тихом раздрае. И, так и смотря в пол, сказал:
- Я выбросил кое-что важное для себя. Вот, думал, может, оно ещё там…
- Что выбросил?
- Неважно.
- Могу посоветовать прогуглить адреса помоек. Но тебе придётся жизнь убить на то, чтобы своё «кое-что» найти. Проще забить, забыть и купить новое.
Том совсем сник и вздохнул:
- Такое не купишь…
- В таком случае следи за руками, раз уж голова у тебя работает с помехами.
Том хотел огрызнуться, что голова у него нормально работает, но проглотил слова и вышел с кухни. И остановился за порогом, чувствуя, как горло дерёт от горечи. Господи, как бы ему хотелось, чтобы за ним побежали, развернули, успокоили и дали те самые пресловутые тепло и любовь, обняли и прижали к груди, как это делал отец.
И снова – «Отец». Лживый, сумасшедший мужчина, вырастивший его под своим крылом втайне от всего мира. Но после того как познал настоящее предательство и отречение самых близких, Феликс уже не казался таким уж сущим злом. Пускай он любил не его, а своего сына, но зато искренне и невзирая ни на что.