И если копнуть глубже в себя и не бояться признаться, то счастливыми для него были не только девять месяцев в материнской утробе, но и первые четырнадцать лет жизни. Счастливое детство с отцом-Феликсом было подменным, не таким, каким должно быть, лишённым свободы и любого выбора, а значит, и счастье было ненастоящим, но он-то его испытывал. А что мерило счастья, если не то, чувствует его человек или нет.
Отец-Феликс, отец-К… Нет, лучше без имени, лучше не вспоминать, не терзать себя памятью и несбывшимся. Но и забыть так больно тех, с кем не смог, но отчаянно пытался быть счастливым.
Жизнь показала, что не так плох чужой, похитивший его сумасшедший, как родная мать, выбравшая не его.
Том вконец запутался в клубках собственных мыслей, обнял себя одной рукой, огляделся в отчаянной и бессмысленной попытке найти кого-то или что-то – поддержку. Но никого не было рядом, даже тёплой Дами.
Как же хотелось просто быть кому-то нужным и быть уверенным, что это навсегда и что бы ни случилось, его не бросят. Но кому он нужен, если даже семье нет. Кому? Оскару? Да хоть бы и ему. Том бы принял и такой вариант, несмотря на то, что было, и был самым верным и благодарным другом. Но Оскар на него плюёт, спасибо и на том, что не в прямом смысле. И за то спасибо, что спас и снова позволил жить у себя. И за то…
Том нахмурился. Как много, если подумать, Оскар для него сделал и всё не за что. Так подбивало, тянуло из глубины гибнущей от тоски души, ещё раз поверить в доброе, светлое, счастливое. Но лучше не надо, знает же, что потом будет больно.
Полчаса он бесцельно прошатался по дому, но всё равно вернулся на кухню, уж больно хотелось есть.
- С тебя кофе, - проинформировал Шулейман.
Том непонимающе посмотрел сперва на чашку в его руке, затем на него самого.
- У тебя же есть?
- И что? Ты разбил мой кофе – ты должен мне кофе, всё честно.
Вздохнув, Том отошёл к кофемашине, включил её, заправил всё, что нужно. Когда она уже варила, Шулейман поинтересовался:
- Ты руки-то помыл после пола и мусорки?
Поскольку стоял к нему спиной, Том позволил себе досадно зажмуриться. Но ответил честно:
- Нет.
- Тогда мой и делай заново. И как ты с такой сообразительностью до девятнадцати лет дожил?
Том сварил новый кофе, поставил на стол и сам тоже сел за него. Подпёр голову ладонями, весь выражая тихую грусть и тоску, и смотрел вниз.
Оскар снял пробу и сказал:
- Да уж, кофе ты варишь такой же дрянной, как раньше.
Том поднял к нему взгляд.
- Тогда зачем ты просил меня?
- Я надеялся, что что-то изменилось.
- Правда?
Шулейман чуть ухмыльнулся, смотря прямо в глаза, и ответом себя не утрудил. Том проглотил это, но, помолчав немного, снова обратился к нему:
- Ты специально издеваешься надо мной?
Теперь уже Оскар усмехнулся звучно и так же поставил чашку на стол.
- Котомыш, если бы я целенаправленно издевался над тобой, ты бы уже сбежал сверкая пятками, несмотря на то, что тебе некуда идти. Или ты мазохист?
- Почему ты так уверен, что мне совсем некуда идти?
Том и сам не понял, к чему была эта жалкая попытка набить себе цену, да хоть грошовую, только бы не полный ноль, как есть. И следом за тем, как слова слетели с уст, обдало холодом от мысли, что Оскар может поверить и выставит его вон, а идти-то ему на самом деле некуда. Совсем-совсем некуда. Надо бы всё терпеть за возможность иметь крышу над головой и не голодать, а не пропасть на улице, но он с нелогичным упрямством продолжал открывать рот и испытывать судьбу.
- А если я скажу, что есть, ты выгонишь меня? – добавил он, стараясь говорить как можно более спокойно, словно у него действительно есть «запасной аэродром».
- Нет.
- Правда? Почему? – напускное спокойствие треснуло; в глазах удивление.
- Окей. Да, выгоню.
- Оскар!
- Поздно, я уже настроился. Но ты можешь отступить и признаться, что на самом деле тебе некуда идти. Мне и самому интересно, так ли это, мало ли, что изменилось за прошедший год.
Том резко вдохнул, выдохнул, не сводя с парня напряжённого, хмурого взгляда, и встал из-за стола, отошёл к плите. Но так и не преступил к приготовлению завтрака и вышел с кухни.