- Оскар, помнишь, что я говорил тебе позавчера про моё имя?
Взгляд сам собой упёрся в стол, пальцы принялись нервно порхать по ножке бокала. Он продолжал:
- Это правда. Меня на самом деле теперь зовут по-другому. Точнее звали около двух месяцев…
- Имя сменил? Интересно. И на какое же?
- Туомас.
- Какой ужас, - фыркнул Шулейман. - И «очень оригинально» сделать новое имя из старого, просто добавив одну букву.
- Это на финский манер. И меня звали не Томас, а Том.
- Без разницы. Если тебе так принципиально, можешь сделать паспорт на это имя, может, я даже помогу с этим. Но не рассчитывай, что я буду тебя так называть.
- Ты вообще никогда не называешь меня по имени.
- Вот видишь. Так что нет никакой разницы, что у тебя написано в паспорте. И к твоему сведению, особо одарённый, если международное имя, коим является твоё, видоизменяется в соответствии с лингвистической традицией какой-либо национальности, то в другой стране это произношение не будет работать, и имя будет звучать или оригинально, или привычным уже для неё образом. Как ни крути и что ни пиши, но во Франции ты будешь Томом, Котомыш.
Было о чём задуматься и что переосмыслить, и непременно бы сделал это, если бы разум не поплыл с непривычки и от пузырьков на голодный желудок. Том уже не думал, зачем и что говорит.
- Я теперь по-фински говорю. Не очень хорошо, но всё же… А ещё я говорю по-немецки. Ты не знал, наверное.
- Не знал.
Том с каким-то болезненным, пьяным, верно, отчаянием нырнул в память в поисках нужного и выдал первое, что вспомнилось на родном-чужом языке:
- Ракаштан синуа.
- Что за хрень? У тебя поток сознания из случайных звуков начался?
- Я люблю тебя. Это на финском: «Я люблю тебя».
Оскар не услышал уточнения: рассмеялся от души так, что шампанское пошло носом. Сплюнув его на пол, он ответил:
- Взаимностью не отвечу, но мы и так живём вместе, куда серьёзнее? Могу в придачу к этому предложить только секс – при условии, что ты не будешь бревном, - похлопал Тома по бедру.
- Не трогай меня, - Том ощетинился, но скорее от обиды, оттолкнул его руку и закинул ногу на ногу. – Я ни в жизни не буду… Сам знаешь. И я тебя не люблю, я вообще про другое говорил.
Ты разбил мне сердце, - сарказмом ответил Оскар. – И мы с тобой уже трахались, так что «ни в жизни» - не актуально.
Так и закончился разговор о важном: злостью и обидой на того, кто не слушает, и горечью от того, что так хотелось быть услышанным. С досады Том залпом опрокинул в себя бокал. Шампанское и вкусное, и пузырьки так приятно разжижали мысли, и они, облегчённые, утекали из головы. То, что надо. И сладко вдобавок.
За первой бутылкой была вторая, за второй третья. Когда небо едва-едва тронул алый закат, Том уже не мог связать трёх слов. Подпирал голову рукой и руками, растирал лицо, наваливался на стол, сползал на стуле.
Потом небо совсем разгорелось красным, перетекло в сумерки. Провал. Порог. Электрический свет. Ноги не держат, но держат чьи-то руки. Провал.
Том проснулся в половине третьего ночи, один в кромешной темноте, не понимая, где он и как там оказался. Голова гудела и пульсировала, водило; он по наитию пошёл вперёд, на ощупь нашёл дверь. И сбил столик с вазоном, разлетевшимся на осколки, а после ещё и запнулся об него и упал.
На шум из своей спальни, что находилась в противоположном конце коридора, вышел Оскар, недовольно изломил губы и скрестил руки на груди.
- Чего дом громишь?
Том поднял к нему растерянный, всё ещё помутнённый взгляд, так и оставаясь стоять на четвереньках.
- Я… потерялся…
- Очаровательно, - хмыкнул Шулейман. – Потеряться в доме – даже для тебя это странно. Знал бы, оставил бы тебя на улице, чтобы образ заблудшей души был более полным. И имей в виду, запас моего великодушия на ближайшее время исчерпан, на себе я тебя в спальню больше не потащу.
Том потупился. Он и так мало что понимал – алкогольная амнезия стёрла всё примерно после второго бокала, а Оскар вдобавок говорил так много и так непонятно, и что не бросил, вроде бы.
- А где туалет? – робко спросил он. Из миллионов возможных вопросов в голову пришёл только этот.