- И ты помог мне. И помогаешь…
- Ты снова решил мне в любви признаться? Если да, то имей в виду, я всё ещё не верю в любовь без секса – только в секс без любви.
- Что? – в этот раз всё-таки пришлось отреагировать на смысл высказывания Оскара.
- Что слышал, Котомыш, что слышал. Никакой сопливой романтики. Хочешь любви – снимай штаны.
- Ты хочешь…?! – Том не взвизгнул, не закричал, не вскочил с места. И даже, кажется, не испугался. Шок изломил брови и сдавил под ложечкой, но смиренный какой-то, принимающий.
- Я? Нет. Но если предложишь, не откажусь.
А Том на мгновение допустил такую возможность. Но тут же погнал эти мысли прочь. Нет, он не может. Может быть, когда-нибудь потом. Из чувства благодарности всё возможно. А именно её, щемящую благодарность, он испытывал сейчас к Оскару. Даже не за то, что он помогал ему – за то, что он сказал.
Воображение в пику нежеланию нарисовало то, о чём подумал, и кожу щёк с изнанки оплавило стыдом, и мышцы сжались в протесте. Нет, это ужас, как неправильно, он не в силах подобное понять. И для него такая «любовь» всегда останется извращением, болью, поруганием, чем-то отвратительным и грязным.
Глава 38
Глава 38
Они снова разместились на шезлонгах около бассейна. Оскар попивал коньяк, несмотря на ранний час. В принципе, это уже не удивляло. И почти не раздражал дым часто мелькающих в его пальцах сигарет, который периодически дуновениями ветра несло в его сторону.
Том был здесь и не здесь одновременно. Казалось бы, вот он – Рай на земле, отдыхай, наслаждайся и радуйся, напитывайся солнцем и новыми впечатлениями, но не получалось. Мысли – нечитаемые, плывущие сами по себе и помимо воли, уносили далеко-далеко, затягивали в водоворот хандры, и солнце уже не радовало. То забывалось, то снова накрывало – то всё условно хорошо, спокойно и почти счастливо, то лечь бы ничком больным зверьком и страдать, потому что страдается.
Амнезия с хаотичной периодичностью отпускала душу и тогда в груди открывалась сквозная рана-дыра. Том ведь её не залатал, не залечил, замаскировал просто от себя, чтобы разум и сердце не тревожила, как тряпкой завесил. Она не переболела в самый острый начальный период, потому что: то погибал от мороза, то контузило больной апатией, то свалился с лихорадкой, и превратилась в хронический нарыв, который медленно пух, нагнаивался и отравлял изнутри.
Эта рана, пустив метастазы в мозг, толкала на то, чтобы отчаянно искать признания нужности, выпрашивать доброе слово или хоть с добрым смыслом, которое в сознании равнялось любви. Ему не нужно было много. Это походило на наваждение, а то и безумие; он окончательно превратился в котёнка, отчаянно нуждающегося в тёплых, принимающих руках, поскольку мама-кошка бросила в холодной подворотне.
Но даже когда получал подтверждения, успокаивался ненадолго. Любовь самый сильный наркотик, если она в самом большом дефиците. Он находил в себе новую неуверенность, и всё шло по кругу.
Рану было не заполнить, в ней всё пропадало, как в чёрной дыре. А ещё рана хотела говорить.
- Оскар, помнишь, как я год назад попал в больницу?
Шулейман ярко фыркнул:
- Такое забудешь. Похлеще «Техасской резни бензопилой» картинка получилась, что паршиво, на моей кухне. Но больше меня «обрадовалась» мадам из клининг-службы, которой всё это пришлось убирать.
Том на секунду представил, как какая-то женщина вытирала его кровь, и внутренне передёрнуло. Ужасная картина. Он бы на её месте точно упал в обморок.
Прожив эту мысль и отмахнувшись от неё, он спросил:
- Это ты привёз мне вещи в больницу?
- Нет, сами прилетели.
Том непонимающе нахмурился. Всё никак не мог уяснить и привыкнуть, что высказывания Оскара далеко не всегда стоит понимать буквально.
- То есть не ты?
- Я, кто ещё? Учись уже сарказм понимать.
Том чуть кивнул, опустил взгляд и прикусил губу. Взял паузу, собираясь с мыслями и силами для нового, более важного вопроса.