Смех сменился слезами. Такими же истерическими. И их было не унять. Том закрыл лицо ладонями и согнулся, судорожно вздрагивая от рыданий, рыдая в голос и срываясь на секунды обратно в надсадный, душащий смех.
Оскар молча наблюдал его истерику, закурил. Через две минуты, когда Том уже почти задохнулся, почти развалился от очередного нервного криза, он поднялся, вздёрнул и его на ноги. Том был уверен, что он его обнимет, и не было ни страшно, ни как-то иначе от этого ожидания. А Шулейман столкнул его в бассейн.
Том захлебнулся и от неожиданности, и от неумения плавать, хватанул ртом воды, инстинктивно забил руками. Повезло, что бортик был совсем рядом, натолкнулся на него случайно и вцепился, приподнялся. Поднял к Оскару заплаканные глаза, смотря на него снизу непонимающе, побито.
- Зачем ты это сделал?
- Потому что самый действенный способ прекратить истерику – переключить. Успокоился? Вылезай.
Шулейман не слишком нежно, за шкирку, помог Тому выбраться на сушу и, отряхнув руки, как ни в чём не бывало вернулся на шезлонг. Когда Том присел на свой, он добавил:
- А теперь можно нормально поговорить. Рассказывай, чего тебя перемкнуло, - и глотнул коньяка.
Том опустил голову, принялся нервно выкручивать пальцы; вода, стекая с волос, раздражала и без того красные глаза.
- Оскар, всё зря, - заговорил он. – Я просто так чуть не умер и девять месяцев пробыл в больнице… Девять месяцев. Ты не представляешь, как это долго, когда вокруг только стены и белые халаты, и никого нет. И надежды и будущего тоже нет, - потрясал дрожащей рукой перед сердцем от невозможности всё выразить словами, прикладывал к нему ладонь. - Если бы не тот случай, ничего бы этого ни произошло. Я бы не попал в больницу и не узнал правду. А я не хочу её знать. Она мне жизнь сломала!
Невыносимо хотел рассказать свою узнанную правду, о семье, о не сбывшемся и случившемся, обо всём, да не мог подобрать слова и уместность. И вдруг прорвало. Рана разошлась пастью зверя, взревела тем, что её породило, как когда-то в кабинете гипнолога, но без постороннего вмешательства, естественно, потому что у такой боли предел очень мал. Том как на духу выложил всё, начиная с нежданного визита «доброго рыжего волшебника» Яна Бакюлара.
И закончил словами:
- Меня брат попытался изнасиловать. Я ранил его ножом для бумаги, пытаясь защититься. А он выставил всё так, будто это я сумасшедший и напал на него. Мама поверила ему и вызвала психиатрическую бригаду. И я убежал из дома.
Шулейман присвистнул:
- Вот это да, Котомыш: подвал, раздвоение личности, найденная во взрослости настоящая семья и её предательство. Тебе книгу о своей жизни нужно написать и на телевидение с этим идти, бабла срубишь, народ такое любит. Я тебе даже помогу в этом, сведу с нужными людьми, в списке моих знакомых таковые имеются.
- Сам попробуй о таком рассказать!
- А в моей жизни подобной дичи не происходило.
- Я не буду ничего никому рассказывать, - уже спокойнее, твёрдо, отказал Том.
- Ну и идиот. Плакать и страдать гораздо удобнее в собственном особняке, когда тебе весь мир вытирает сопли. И ты заметил, получается, что тебя все вокруг хотят – начиная от упырей, которые тебя по малолетке попользовали, и заканчивая собственным нетрадиционным братом. Даже Эванес – друг мой, если вдруг не помнишь, и тот глаз на тебя положил, а он очень привередливый. В этом ключе у меня возникает вопрос – это все чего-то не понимают или только я, что у меня нету на тебя бесконечной эрекции? Наверное, не распробовал, - усмехнулся. – Нужно будет повторить как-нибудь.
Том хлопал ресницами, не понимая, серьёзно ли Оскар, а если серьёзно, то – как можно такое говорить? Он душу перед ним вывернул и разложил, поделился самым больным, а тот в ответ всё это.
Но на крики, споры и скандал не осталось сил. Душа сдулась после надрывной исповеди, как воздушный шарик. Том встал и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл прочь.
Гулял долго-долго, словно ища выход и спасение от невыносимости, что вновь взяла за горло. Но с острова в самом деле не сбежишь, только если утопиться.