Ближе к закату Том вышел на пляж, сел на разогретый за день песок. И просидел там затемно, обнимая колени, смотря, как чернеет море.
Бесшумно ступая по песку, к нему вальяжной походкой подошёл Оскар и сказал:
- Вижу, всё совсем плохо, раз ты даже поесть не пришёл, вечно голодное создание.
- Оставь меня в покое, - негромко, уставшим тоном, ответил Том, не посмотрев на него.
- Надеюсь, в этот раз ты имеешь в виду не вечный покой? – ухмыльнулся парень и скрестил руки на груди. А после сел рядом, тоже положив сцепленные в замок руки на широко расставленные колени.
Том теснее прижал колени к груди, собравшись в комочек. Но не отодвинулся.
- Отстань от меня, пожалуйста.
Проигнорировав его просьбу, Шулейман достал из пачки сигарету:
- Будешь?
- Ты издеваешься? – Том наконец-то посмотрел на него.
- Как хочешь, - Оскар пожал плечами и сам закурил.
Дым вонял так же, как и обычно. Но почему-то уходить не хотелось. И из глубины сердца снова начала подниматься, отзываясь едва уловимой дрожью в губах, выгоревшая, но по-прежнему лютая, едкая, травящая боль и горечь до сумасшествия.
- Оскар, я никому на свете не нужен. Совсем. Только папе… Феликсу был нужен. И то только потому, что напомнил ему сына. Зачем я вообще родился?
Шулейман вновь равнодушно пожал плечами:
- На этот вопрос я тебе не отвечу.
Том грустно-грустно улыбнулся, лишь приподнял уголки губ, а голову склонил сильнее прежнего. Конечно, глупо было надеяться, что Оскар будет его утешать. Но глупая надежда в нём была ещё живучее неубиваемого сердца.
- Что-то ещё? – поинтересовался Оскар примерно через минуту молчания, послав окурок в сторону.
- Нет.
Скрепить сердце и перетерпеть. Не плакаться в жилетку, которую лишь возомнил себе. Здесь некому вытирать ему слёзы. Здесь – на этой планете.
Но бессмысленно пытаться себя обмануть, если и с другими толком не умеешь этого. Ему хотелось говорить. В молчании это ощущалось особенно сильно. А Оскар курил и смотрел куда-то вперёд, и, видимо, ему было вполне комфортно. И всё равно.
Мысли тонули в тишине вечера и низком шуме прибоя, становясь ещё тяжелее, тягучее. И в то же время утекали, перерождались.
Вспомнилось, что так и не договорил о Джерри. Сказал о прошлом, но забыл про то, что куда важнее (возможно, жизненно важно) – о настоящем. О таком нельзя, не может быть права молчать, пока рядом есть люди и носишь в себе тайну, которая может убить. В пугающе прямом смысле может. Жаль, что понял и принял это только сейчас, когда рядом только один человек и других уже не будет.
И дело даже не в том, что Оскар трижды спас ему жизнь и нужно вернуть долг. Просто Оскар живой человек, который не заслуживает опасного неведения. А ещё он единственный, кто рядом, кто сидит с ним и смотрит на море.
- Вообще-то да, - заговорил Том, - мне ещё есть, что сказать.
- Ещё дольше не мог помяться? – Шулейман выгнул бровь, глянул на него. – Я уже передумал тебя слушать, - он встал и отряхнул шорты сзади.
- Оскар, стой! – Том тоже подскочил на ноги. – Это важно.
Оскар окинул его сверху вниз нелестным взглядом и ответил:
- Это была шутка. У меня на вечер не запланировано никаких дел, так что могу тебя послушать. А сейчас я за коньяком. А, нет, принеси-ка ты.
- А где он стоит?
Шулейман объяснил. Том принёс бутылку, не забыв и бокал. Сделав глоток, Оскар кивнул:
- Продолжай. Что у тебя там за важный разговор?
- Это насчёт…
Озвучивать Его имя было страшно, тяжело и почти невозможно, голосовые связки немели и отказывать воспроизводить его, потому если произнесёшь нечто вслух, то оно уже точно реальное.
Том сглотнул и всё-таки выдавил:
- Насчёт Джерри. Он был не только год назад. Мне кажется, я чувствую, что он просыпается. Вернее, чувствовал это дома… в Финляндии, а сейчас нет.
Оскар ничего не сказал. Том тоже помолчал и смиренно спросил:
- Теперь ты сдашь меня в психушку?
- Нет.
Ответ поразил. Том поднял к нему изумлённый взгляд.