Том опустил глаза. Стало так грустно от понимания, что Дами больше нет. Она ведь была единственным, что он вспоминал с теплом и по чему скучал, даже когда не сомневался, что у него началась новая, счастливая жизнь. Тёплая и принимающая, делившая с ним одиночество. Теперь её не было и уже никогда не будет. А он узнал об этом только спустя три недели после возвращения сюда, а до этого то не задумывался о ней, то думал, что они просто не пересекаются в огромной квартире, это ведь вполне реально.
Оскар поел и ушёл. Том остался завтракать в одиночестве, и это оказалось неожиданно тоскливо. Всё вернулось на круги своя. «Всё вместе» закончилось вместе с отдыхом, осталось немного нереальным сном, как семья и жизнь в Финляндии.
В огромной квартире действительно было непросто столкнуться, за две недели успел отвыкнуть от этого и забыть. Том сидел в своей комнате, долго-долго смотря то в окно, то в стену, потом в одной гостиной, в другой, но словно не подходил к мебели, нигде не было достаточно уютно. Просто хотелось видеть кого-то рядом, иметь возможность поговорить.
Том раз пять останавливался перед дверью в спальню Шулеймана, из-за которой доносилась то музыка, то звуки фильма, но его голос в телефонном разговоре с кем-то, но так и не решился постучать. Не умел навязываться и не был уверен, что не помешает. Снова ему остались только внутренние диалоги и мысли.
Он гулял по квартире, рассматривая всё заново, внимательнее, ведь в прошлый раз времени на это толком не было: то убирал-готовил-бегал по магазинам, то отсыпался и прятался. А теперь вроде как у него был другой статус в этом доме. Но и это вопрос – а какой у него теперь статус, кто он для Оскара?
Шулейман, неожиданно появившись из-за поворота, скрестил руки на груди и с усмешкой поинтересовался:
- Опять образ заблудшей души примеряешь?
- А? – Том отвернулся от фотографий на стене, которые рассматривал. – Нет, я гуляю.
- Очень оригинально – гулять в квартире, - фыркнул Оскар.
Том чуть пожал плечами, опустил глаза, помолчал. А затем спросил:
- Это твой папа? – указал на одно из фото.
Оскар подошёл, тоже глянул на картинку.
- Да, - ответил он. – Папа настоял на том, чтобы у меня были фотографии с ним – «чтобы семью совсем не забыл», а мне они не мешают.
Том покивал, снова прошёлся взглядом по фотографиям, особенно цепляла та, на которой Оскар был ещё совсем мальчишкой, но уже с тем же непробиваемо самоуверенным и наглым взглядом. Но сейчас больше взволновал другой вопрос:
- А почему у тебя нет фотографий с мамой? Вообще ни одной.
- А зачем мне фотографии с ней? Она всё равно наверняка уже выглядит иначе. Кстати, хорошо, что напомнил, нужно будет посмотреть, до чего её пластика на данный момент довела, а то, мало ли, встретимся где-нибудь, потом окажемся в одной постели. А мне лавры Эдипа не улыбаются.
- Лавры кого?
- Эдипа, - повторил Шулейман, помолчал, проверяя, есть ли реакция, указывающая на то, что Том понимает, о чём он говорит.
Том не понимал. Вздохнув и закатив глаза, он пояснил:
- Это из древнегреческой мифологии. Эдип убил своего отца и женился на матери, у них даже дети родились. Конечно, он не знал, что жена приходится ему мамой, потому что вырастил его чужой мужчина. Я думал, эту историю знают все, но ты из раза в раз доказываешь, что пределы человеческой темноты бесконечны.
Том скривился, хоть и не представил ничего толком. Это даже звучало отвратительно. Но за отвращением вспомнились другие слова Шулеймана, он мотнул головой:
- Подожди. Как можно не узнать маму?
- Ты про меня или про Эдипа?
- Про тебя.
- Говорю же – она пластикой увлекается. Призвание бляди требует больших усилий и работы над собой.
Оскар вновь выдержал паузу и добавил:
- Что с лицом? Слова такого не знаешь? Блядь – это очень гулящая женщина, - и пошёл к себе.
Тома его слова шокировали несказанно, он побежал за ним.
- Оскар, как ты можешь так говорить?