- А как мне ещё говорить? Это правда.
- Но это же твоя мама! – Том всплеснул руками.
- Она просто родила меня, за что ей, конечно, спасибо, но это может каждая женщина. А ты чего так взвинтился? Я же не твою родительницу упрекнул в неумении держать ноги вместе. Хотя я и свою не упрекаю.
Том смотрел на него огромными глазами и не мог понять. Вновь качнул головой:
- Так нельзя.
- Можно, Котомыш. Вещи нужно называть своими именами, - Шулейман говорил абсолютно спокойно, вальяжно, что ещё больше поражало.
- Твоя мама, что… изменила твоему папе? – несмело, но с искренним желанием знать спросил Том.
- Она изменяла, так правильнее, - кивнул Оскар. – Доказано во время брака она делала это только с одним, с гонщиком Максом Фараттелом, к нему и ушла. Причём, что иронично, именно папа, можно сказать, свёл их, когда взял её с собой на гонку, где она с Максом и познакомилась, - усмехнулся и огляделся в поисках сигарет.
- Твои родители развелись?
Шулейман вновь усмехнулся, щёлкнул зажигалкой и посмотрел на Тома:
- Да. Нелегко, знаешь ли, сохранить брак, если жена сбежала к другому и больше не появляется. А потом был следующий, следующий… Все как на подбор: знаменитые, влиятельные или просто богатые.
- Не появляется? – с детским непониманием и неверием в то, что такое возможно, переспросил Том. Присел на край кровати, на которой лежал Оскар. – Неужели она тебя не навещала?
- Нет. С тех пор я видел её вживую один раз, в девятнадцать лет, мы оказались в одном клубе в Монако. Она меня не узнала. А я не посчитал нужным подходить и представляться, хотя мысль такая у меня была, это порядочно испортило бы ей вечерок.
- Как она могла тебя не узнать?
- С того момента, как она видела меня в последний раз, прошли тринадцать лет, на протяжении которых она мною не интересовалась, так что ничего удивительного.
- То есть тебе было всего шесть лет, когда они разошлись?
- Развелись они несколько позже. Но да, когда она ушла, мне было шесть, ты верно посчитал. Папа тогда улетел на переговоры, а она собрала вещи и сбежала, цокая каблуками и не заперев за собой входную дверь.
- И ты остался один?
- Она предварительно распустила прислугу, чтобы ей в спину косо не смотрели и не остановили, так что да, пришлось провести ночь в одиночестве.
У Тома в носу засвербело, впервые не от жалости к себе, не от боли, а от того, что испытывал за другого человека. Он знал, каково это, остаться совсем одному, каково, когда обязанный быть самым родным человек делает выбор не в пользу тебя.
- Оскар, это ужасно… Мне жаль.
- А мне нет. Особой разницы после её ухода я не заметил.
- Разве так может быть? Она же твоя мама?
- Может. Она явно не создана для семейной жизни и материнства. В принципе, она и не хотела себя в нём пробовать.
- Что это значит?
- То, что она не хотела иметь детей, только если после тридцати пяти и посредством суррогатной матери. Но осечка в работе противозачаточных таблеток спутала её планы, а папа мечтал о наследнике и проконтролировал, чтобы она ничего со мной не сделала.
- Она тебя не хотела? – у Тома голос дрогнул.
- Я так и сказал. От меня этого не скрывали.
- Неужели мама тебя не любила?
- Чёрт её знает, - безразлично пожал плечами Оскар. – Она меня иногда терпела, это точно.
После всех откровений Том смотрел на него другими глазами. Ему было жалко Оскара до покалывания в груди, и душу разрывало от сострадания, пускай, казалось бы, не ему, побитому жизнью со всех сторон, жалеть других – у кого в жизни всё уж точно лучше. Оказалось, что они в чём-то очень похожи, оба росли без матерей, хоть и по-разному.
Непреодолимо захотелось его обнять. Вот так вдруг. Том помнил о страхе и том, как жжёт чужая кожа, и это пугало самой мыслью, что снова будет так, не позволяя свободно податься вперёд. Но сердце потянулось, зажглось, и этот порыв был сильнее страха, правильнее. Пусть даже будет больно.
Он обнял Оскара, прижался тесно-тесно грудью – сердцем к сердцу, уткнулся лицом ему в плечо и не дышал, лишь слушал, как собственное сердце тук-тук, тук-тук.