Говорить серьёзно и не засмеяться было непросто, смех сидел в горле. Но Оскар с детства мастерски умел держаться, доводя отца. С мамой было сложнее. Она или не обращала на него внимания, или хваталась за голову, кричала, что у неё из-за него началась мигрень и отсылала обратно к нянькам или ещё куда-нибудь.
- Избавь меня от подробностей, - ответил мужчина, - я и так знаю о твоих сексуальных похождениях больше, чем хотелось бы. И откуда такая уверенность в том, что это твой человек?
- Хотя бы оттуда, что мы всерьёз задумываемся о детях, и я уверен, мы сделаем это.
- Том такой уникальный и расчудесный, что ещё и родить тебе сможет?
- Очень остроумно. Но всё гораздо проще – мы собираемся усыновить ребёнка. Мальчика, чтобы был наследник.
Уверенность в том, что сын блефует, лопнула. Сдали нервы и выдержка.
- Оскар, какой ребёнок? Опомнись! Ты же наиграешься и бросишь, а потом этот несчастный парнишка останется с ребёнком на руках или ребёнок отправится в детский дом! А в результате он останется на моей шее, потому что у меня не хватит совести бросить ребёнка на попечение судьбы!
- Вот и отлично, вырастишь себе преемника. Я же не получился.
- Оскар, пожалей моё сердце. У меня и так летом уже был один сердечный приступ, хочешь довести меня до второго?
- Я к первому не имею никакого отношения. Просто ты не умеешь расслабляться. Кстати, может, выпьешь?
- Пожалуй, я воздержусь. В данной ситуации мне лучше оставаться трезвым.
- Как хочешь. Идём обратно?
- Один момент – я бы хотел поговорить с Томом наедине. Надеюсь, ты не против?
- Против. Я не желаю, чтобы ты устраивал ему допрос. Потом скажет, что папа у меня маразматик-параноик, что отчасти правда, но всё же… И тебе лучше не оставаться с Томом наедине. Вообще.
- Почему же?
- Потому что у Тома есть некоторые проблемы с мужчинами.
- Так падок?
- Наоборот. Боится.
- Боится? – переспросил отец. – Но при этом встречается с тобой?
- Он долго ко мне привыкал, чтобы перейти определённую черту. Дело в том, что по малолетству он пережил жестокое групповое изнасилование. Для него это глубочайшая травма. Так что не подходи к нему близко. Если что – я предупредил.
- Это правда?
- А это похоже на шутку?
- Зная тебя, всё возможно.
- Это правда. Если обратишь внимание, увидишь шрамы у него на руке, они остались после этого.
- А Том не против, что ты рассказываешь об этом?
- Папа, я доктор. А секретезация травмировавшего события или событий рождает чувство стыда, которое влечёт за собой вторичную травматизацию личности.
- Ты не доктор. Давай обойдёмся без заумных речей.
- Том бы с тобой поспорил. И доктора центра принудительного лечения тоже. Напомнить, что они говорили о моём профессионализме?
Это Пальтиэлю было нечем крыть. Да, он помнил, хоть до сих пор не мог поверить. Но точно знал, что в центре сын не мог никого подкупить, потому что у него в тот период элементарно не было денег.
Они вернулись в гостиную, Оскар снова сел рядом с Томом.
- Где вы познакомились? – спросил Шулейман-старший.
- В центре, где я работал.
- Том, так ты тоже там работал?
- Он там проходил лечение, - ответил Оскар за Тома.
- Что, прости? – переспросил отец.
- Том проходил в том центре лечение. Так мы и познакомились. Он и есть тот самый мой первый и единственный пациент. Романтично, правда?
Пальтиэля перекосило. Он прекрасно знал, что в центре, о котором шла речь, случайных людей не бывает, только «лучшие из лучших», самые опасные психически больные преступники со всей страны. И вдруг стало предельно понятно, почему имя Тома вызывало в нём смутные ассоциации непонятно с чем или с кем, несмотря на то, что в его окружении не было людей с таким именем. Потому что – Том Каулиц – «тяжёлый» пациент центра принудительного лечения, которого поручили его сыну и за которого тот получил столь хвалебные отзывы от бывалых, в высшей степени компетентных профессионалов-коллег.