- А какой у неё диагноз, если не такой, как у меня?
- У неё их полный набор, начиная от полной деперсонализации.
- Де… Что?
- Деперсонализация.
- Что это?
«Смотри, у тебя две личности, а у неё ни одной» - чуть было не ответила медсестра, но правильно подумала, что это самое плохое объяснение из возможных.
- Деперсонализация – это отсутствие у человека личности. Обычно, она наступает вследствие какого-то сильного стресса, травмы, и человек как бы отчуждается от самого себя. Но у Черы, такое чувство, изначально не было личности. Я её с пяти лет знаю, когда она впервые попала в больницу, прекрасная девочка была и таковой осталась. Она может вести себя очень по-разному, но неизменным остаётся одно – она счастлива, что не характерно для данного расстройства, даже после плача, с мокрыми щеками, она улыбается. И видно, что она не притворяется. Так что, в каких бы мирах она ни жила и каким бы именем ни называла себя, её всё устраивает.
Женщина помолчала, внимательно посмотрев на Тома пару секунд, и добавила:
- Но ты её оставь, правда. Раз она говорит, что не помнит тебя, значит, так оно и есть. С ней это случается.
- То есть она не запоминает свою жизнь? – с искренним сопереживанием спросил Том.
- Её память непонятно устроена. Она может помнить всё так, как было на самом деле, в воспоминания её могут вплетаться новые элементы, вытесняя другие, а может и вовсе забывать целые куски времени или каких-то людей. Один раз родителей забыла и утверждала, что они её дядя с тётей, которые присматривают за ней, пока мама с папой в отпуске.
Том опустил глаза. Стало как-то тошно меж рёбрами и пусто.
- Давно это у неё? – без прежнего огня спросил он.
- С пяти лет точно, именно тогда родители забеспокоились. А когда началось, трудно сказать. В случае маленьких детей возникают проблемы с диагностикой, потому что сложно отделить реальные симптомы от притворства и игры.
Медсестра оглянулась куда-то и заключила:
- Я всё рассказала. А теперь иди.
Том чуть кивнул, поднялся и медленно пошёл прочь, в противоположную и от забывшей его девушки, и от медсестры сторону. Сел на лавку около забора, которую обычно занимали санитары, но сейчас она почему-то пустовала.
Пусто и грустно. Снова. Как обычно. Как пора бы уже понять, что иначе не будет. Понять и перестать рассчитывать на что-то, потому что если нет ожиданий и надежд, то и разочарование вслед за ними, разрушенными, не придёт.
Убрав кулаки, которыми подпирал подбородок, Том невольно скользнул взглядом по левому запястью, сейчас скрытому под рукавом. А затем уже целенаправленно задрал его и стал вглядываться в шрам.
Вчера так странно было увидеть у другого человека то, что так ненавидел видеть на собственном теле, чего боялся и избегал. Это вызывало целую гамму эмоций, от удивления и отчасти даже неверия до невнятного чувства связанности.
И сейчас эти чувства вновь всколыхнулись, потому что слишком странно всё было и слишком резко оборвалось.
Том заворочал головой, ища взглядом ту медсестру, с которой разговаривал, и снова подошёл к ней.
- Можете ещё кое-что рассказать мне?
Женщина вздрогнула от неожиданности и обернулась к нему:
- Нельзя так подкрадываться из-за спины.
- Извините…
Том замялся, нервно теребя левый рукав, но всё же сказал:
- У Аины… Черы есть шрам на руке, очень похожий на мой. Откуда он у неё?
Медсестра снова посмотрела на него. Пересилив себя, Том задрал рукав и показал ей изувеченное запястье:
- Такой.
Женщина коротко глянула на его руку и ответила:
- Никто не знает, при каких обстоятельствах он появился, - и вернулась к своему делу.
Том потоптался около неё ещё немного и, видя, что она точно не желает продолжать беседу и больше ничего не скажет, отошёл, остановился посреди двора. Дул ветер, трепля отросшие волосы и проникая под одежду, светило солнце. А он чувствовал себя неимоверно одиноким, одним в обоих мирах: мире здоровых людей и мире безумцев, к которому он пытался себя относить, чтобы быть частью хотя бы чего-то, быть своим хоть где-то.