На второй день Пальтиэль всё же подловил Тома в одиночестве в тупике – на кухне, из которой был всего один выход. Заняв собой дверной проём, он стал наблюдать за Томом, собирающим себе второй завтрак. Посмотреть на него в естественных условиях было весьма интересно, потому мужчина не спешил обнаруживать своё присутствие.
Сложив всё в большую тарелку, Том развернулся и, увидев его, дёрнулся от неожиданности, едва не выронив её из рук.
- Доброе утро, - зачем-то пробормотал он, хоть уже говорил это перед первым, проведенным вместе, завтраком.
- Доброе утро, - ответил Пальтиэль, не заставив его чувствовать себя неловко.
Пауза. Сердце бухает. Прямой взгляд мужчины. Том сглотнул, перемялся с ноги на ногу, вцепившись тонкими пальцами в прохладную тарелку, и неуверенно спросил:
- Вы чего-то хотели?
- Да. Том, я очень хотел бы с тобой поговорить. Если ты не против, конечно.
Том от этого растерялся ещё сильнее, распахнул глаза шире прежнего. Не скажет же, что против. Но и согласиться не может, потому что на самом деле не хочет, да что там – коленки предательски дрожат, хорошо, что незаметно, и пальцы белеют уже от хватки.
Пальтиэль пару секунд внимательно, серьезно посмотрел на него и добавил:
- Том, ты меня боишься?
Том отрицательно покачал головой, а сам отступил на шаг. Но поскольку он не подтвердил наличие у себя страха, мужчина не стал настаивать и снова обратился к нему:
- Значит, ты не будешь против, если мы поговорим? Присядь, - он указал раскрытой ладонью в сторону стола.
Вновь сглотнув и не ответив ничего вслух, забыв уже, что в руках тарелка и хотел есть, Том сел. Пальтиэль отошёл от двери, но остался стоять.
- Том, расскажи, пожалуйста, о себе.
- Что рассказать?
- Например, откуда ты родом? У тебя не совсем чистое произношение.
Том опустил глаза, огорчённо сведя брови. Спрятал руки под столом, зажав их там между коленями. Просто неприятно и так хронически горько было лишний раз вспоминать о том, что непонятно чей и откуда, хоть в разное время имел аж двух отцов, два дома, две страны считал родными, и Германия в придачу, «мамина» Родина.
И вдобавок к списку всего иного, что у него и с ним не так, узнал, что, оказывается, ещё и разговаривает как-то неправильно.
- Я всю жизнь прожил во Франции, - тихо, словно неосознанно пытаясь сделать так, чтобы его нечистоту не было слышно, ответил Том.
- Так ты француз?
- Нет. Я… Я не француз, - Том встал из-за стола. – Я пойду, - направился к двери.
- Том, постой.
Том не обернулся и, переступив порог, вовсе позорно побежал под вопросительно-удивлённым взглядом Пальтиэля. Притормозив перед спальней Оскара, он ворвался к нему, захлопнув за собой дверь.
- Оскар, твой отец хочет со мной поговорить.
- Я не удивлён, - хмыкнул Шулейман. – А чему удивляешься ты? – он опустил планшет на живот и посмотрел на Тома.
- Ты не предупреждал, что мне нужно будет с ним разговаривать без тебя. Я не хочу этого, мне неловко, - Том говорил быстро, мотал головой, хмурился. - И мне всё это вообще не нравится, ты же знаешь.
- Знаю. Повтори ещё раз, может быть, я тебя послушаю.
- Мне не нравится, что мы обманываем твоего отца.
- Не услышал. И что же папа тебе такого сказал? Что ты мне не пара и предлагал деньги за то, чтобы ты исчез?
- Нет…
- Странно. Либо папа слишком благороден для этого, либо просто не успел. Что ж, если у тебя всё впереди, то удачи, держать я тебя не стану.
Том изумлённо изломил брови, непонимающе хлопая ресницами. В его голове не укладывалось предположение, что ему могут предложить деньги за то, чтобы он ушёл, и оценить его практическую ценность он не мог. Душой оно расценивалось как оскорбление, низость.
- Оскар, мне не нужны деньги твоего отца.