Шулейман вопросительно выгнул бровь, окинул его взглядом.
- Как видно, ты действительно идиот, в который раз убеждаюсь, что изначально я правильно поставил тебе диагноз.
- Я не идиот.
- Идиот, - вздохнув, повторил Оскар и поднял планшет, вновь переведя взгляд в экран. – У тебя за душой ни цента, а ты говоришь, что тебе не нужны деньги. А в случае реального поступления такого предложения цену за себя ты мог бы загнуть любую, папа у меня не скупой.
- Зачем мне деньги? Куда я пойду? И это неправильно, это же всё обман.
- Всё, прошу тебя, замолчи, - посмеялся Шулейман, - верхняя граница тупости и так достигнута, дальше будет взрыв.
Том сел на край кровати спиной к нему, обиженно надувшись сычонком, надув губы и скрестив руки на груди. Он думал, что Оскар ещё что-то скажет, продолжит, спросит, но тот молчал. Как это обычно бывало, отпустило его быстро, минуты через две, и он уже осознанно, с необходимостью ждал слов Шулеймана, скашивал к нему глаза, затем обернулся через плечо.
Спустя десять минут молчания, когда у Тома уже шея заныла от того, что раз за разом выворачивал её, Оскар неожиданно сказал:
- Ложись на пол.
- Что? – Том настолько не понял, к чему это, что полностью развернулся к нему.
- Ложись на пол, - чётко повторил Шулейман. – На живот.
- Зачем?
- Ты решил мне весь список односложных вопросов озвучить? Можешь не отвечать. Скажи, ты хочешь, чтобы папа не лез к тебе с вопросами и разговорами?
- Да. Но при чём здесь пол?
- Потом объясню. Просто верь мне. И ложись.
Всё ещё абсолютно не понимая, зачем он это делает, Том лёг на пол.
- Отжиматься умеешь? – спросил Оскар, когда Том исполнил команду.
- Я не знаю.
- Сейчас и проверим. И научишься заодно, если что. Ноги вместе, пальцами упирайся в пол, руки прямые и – вперёд.
Отжиматься получалось плохо: то колени сгибались, то таз провисал, стремясь к полу, или выпячивался. Но Оскар командовал, погонял, изредка поглядывая на него, и остановиться раньше известного лишь ему одному срока не давал.
После отжиманий были приседания. Том не успел перевести дух, но снова послушался. Шулейман считал, к двадцати устал и велел Тому считать самостоятельно – вслух. Нужно было присесть сто раз, но получилось девяносто семь с половиной, на девяносто восьмом счету Том потерял равновесие и, взмахнув руками, упал.
Поднявшись, Том упёрся руками в колени. Но Оскар не дал ему передохнуть, скомандовал:
- Ещё пятьдесят приседаний. Давай-давай, не ленись.
Кое-как Том исполнил. Мышцы ныли с непривычки что в руках, что в ногах, дыхание сбилось донельзя, потому что не дышал правильно; после последнего подхода ещё и колени начали трястись.
- Для чего это было? – прерывая слова вдохами ртом, спросил Том.
- Для того, чтобы добиться состояния «только после секса», которое мало чем отличается от того, которое бывает после любой другой физической нагрузки и которое ты бы своими силами не изобразил.
- Зачем мне это изображать?
- Не тебе, а нам, но я справлюсь без физкультуры. А затем, что, во-первых, неправдоподобно, что мы не занимаемся сексом, пока папа здесь, это на меня не похоже, или делаем это только ночью. Во-вторых, папа терпеть не может, когда сталкивается с моей сексуальной жизнью, потому он переключится и не пристанет к тебе сразу же с вопросами, а потом уже я поговорю с ним по поводу его бесед с тобой, попрошу этого не делать. В-третьих, это просто было очень смешно.
Оскар усмехнулся и встал с кровати. Добавил:
- Так что взъерошь волосы, и пойдём представлять папе маленький спектакль под названием: «Я успокаивал Тома после разговора с тобой, и это плавно перетекло в жаркий секс».
Он снял футболку, также немного растрепал волосы, стянул наполовину покрывало с кровати и двинулся к двери. Как он и предполагал, представление произвело на отца впечатление. Пальтиэль смотрел на запыхавшегося, раскрасневшегося Тома, на довольного, не потрудившегося полностью одеться сына, играл желваками и старательно пресекал попытки воображения нарисовать то, что между ними происходило. И просьбу Оскара не приставать к Тому с расспросами с подробным объяснением причин этого он услышал.