Было обидно, тоскливо и страшно, потому что такому, как он, на улице точно не выжить. Но ещё сильнее – от того, что такой идиот. Надо же было додуматься – разбить телевизор! И только сам виноват: нужно было думать, а не смелеть и характер показывать не к месту.
Зачем сделал это? Пытался что-то доказать? Молодец, доказал. Теперь бы ещё доказать себе, что не хочется разреветься от страха, но даже не пытался.
Правильнее было уйти сейчас, бессмысленно тянуть время, ведь всё было показано красноречиво и доходчиво. Но Том сел под дверью и подобрал колени к груди, обняв себя. На улице ночь и зима, а здесь хотя бы тепло и безопасно.
В такой позе Том и просидел час, два, всё не решаясь уйти и забыв, потому что не хотел помнить, что нужно это сделать.
Около полуночи дверь открылась, и Оскар, оглядевшись и увидев Тома, сказал:
- Даже не верится, ты додумался, что уходить никуда не нужно. А я уже настроился на поиски твоей задницы по дворам и злачным местам, - он был обут и держал в руках куртку.
Том поднял к нему сонные, потерянные глаза.
- А я не должен был уходить?
- Да уж, - хмыкнул Шулейман, - тревога ложная, как и обычно. И на что я каждый раз рассчитываю? Ладно, не суть. Заходи. Или заползай, как хочешь.
Он бросил дверь открытой настежь и вернулся в квартиру. Том несмело переступил порог и остался стоять возле него. Невозможно было понять, как так повернулись звёзды, что его выгнали, а теперь – попросили обратно? Или нет?
- Оскар, зачем ты это сделал?
- Затем, что психи спускать на тормозах я не собираюсь. Надеюсь, ты подумал о своём поведении и пришёл к определённым выводам. К каким?
Нужно было извиниться или хотя бы виновато молчать. Но Оскар оттаскал его за шкирку и вышвырнул на коврик, как паршивого котёнка, а теперь соблаговолил переменить гнев на милость, делал с ним, что вздумается. Несправедливость жглась в груди, и в пику закрывающему рот разуму сорвались слова:
- Да, я виноват, я неправильно поступил. Но я не животное, чтобы так со мной обращаться.
Шулейман повёл бровью, окинул его непонятным взглядом и ответил:
- Да, действительно, ты не животное, - и ушёл.
Это обескуражило. Том ожидал чего угодно: что Оскар распнёт его словами, даст по шее, снова выкинет, на этот раз с концами, но только не ровного согласия. Он ещё пять минут стоял, смотря ему вслед и ожидая, что он вернется и что-то сделает, потом, поняв, что, кажется, этого не случится, медленно и осторожно, не веря до конца, что всё так завершилось, пошёл к себе.
Том понимал, что нужно нормально извиниться, но всё тянул и тянул, пытаясь для начала выстроить слова в голове, разобраться и в себе, и в Оскаре, который оказался лучше, чем он о нём думал. Ещё лучше.
Примерно через полчаса после разговора у дверей Оскар пришёл к нему сам. С клеткой в руках.
Том вскочил с кровати и попятился до тех пор, пока не врезался в стену. Донельзя огромными и перепуганными глазами смотрел на жуткую хвостатую тварь.
- Оскар, прости меня! – высоко от испуга крикнул Том.
Не возникало сомнений в том, что Шулейман таким образом продолжает наказывать его и воспитывать за вопиющую выходку.
- Оскар, извини меня! Прости! Только убери её! – Том едва не плакал, сердце заходилось, дышал часто-часто и прерывисто от паники.
- Вставай на колени.
Том незамедлительно встал, потому что Оскар был далеко и двусмысленности в его словах он не уловил. И не до мыслей об унизительности этого действа, когда глаза видят только одно – крысу. Крысу, которую тот в любой момент может выпустить или бросить ею в лицо, и она вопьётся отвратительно острыми зубами. И…
- Оскар, прости меня… Не выпускай её, прошу. Прошу…
- Я и не собирался. А про колени я к слову сказал, молодец, конечно, что выполнил, но это ничего не меняет. Ананас сегодня ночует с тобой.
- Нет!
Том подскочил на ноги, выставил перед собой ладони, словно боясь, что парень в самом деле может бросить в него крысой. Или клеткой. Лучше уж клеткой. Главное, чтобы она не открылась в полёте.