Сев в машину, Эванес бросил вслед Тому ещё один взгляд и тронулся с места. Он и так выиграл, потому что Том пошёл с ним, а возвращаться и тем самым признавать, что на этом всё, было совершенно не обязательно. Пусть Оскар думает, что они уехали вместе.
Глава 44
Глава 44
ни любви,
ни тоски,
ни гнева.
под холодный секундный бег,
лёжа молча, смотрю на небо.
небо нежно зовёт к себе.
Некто Он©
Половина третьего ночи. Том не знал ни этого, ни куда идёт. Лёгкая, не предназначенная для зимних прогулок курточка не грела, он кутался в неё, как когда-то в тонкий плащ, но в этот раз не бежал. Впервые в жизни, познав горечь очередного предательства, он не убежал сломя голову и распадаясь на куски от сердечной боли, а спокойно ушёл, не обернувшись, не давя в себе желание это сделать, не обронив ни единой слезы.
Не хотелось ни плакать, ни выть, ни клясть небо и себя, никудышного, во всё и всем верящего глупца. Не было ни злости, ни обиды на Оскара, бывшего его единственным и последним оплотом поддержки в этом мире, островком надежды и так низко предавшим его. Даже горько не было.
Дыру в груди он затыкал – и ведь заткнул Оскаром, его нестабильным, но всё же небезразличным отношением, пониманием, что тот сам ударит и оскорбит, но и другим, и самой жизни в обиду не даст, не бросит, потому что не позволил пропасть, его теплом, если позволить себе в него поверить и открыться ему. Он позволил, он открылся, он не боялся. Но настоящая ночь выдрала это с корнем, потянув за собой и родные ткани, и дыра расползалась с каждым шагом прочь от клуба, в темноту и неизвестность, пока не сровнялась размерами с грудной клеткой и не переросла её. Дыра – есть пустота, а пустота не болит, пустоте всё равно.
Поступку Шулеймана не было оправдания, ведь он знал всё-всё, он понимал, и с любым другим человеком, не перенёсшим столько боли и ужаса, всё равно нельзя так поступать, но оправдание и не нужно было искать. Этот поступок не являлся ни предательством, ни злом, он был отражением его отношения, всего лишь правдой. И Оскар никак не виноват в том, что Том не понял этого раньше, надумал себе что-то. Оскар ему не друг и не враг, он ему – хозяин. И на правах хозяина он распоряжался им, своей наделённой даром речи [жаль, что обделённой разумом] вещью. Щелкунчиком, потому что такой же несуразный, уродливый и годящийся только для одного.
Не больно. Не горько. Не тоскливо. Пусто. В груди вакуум, в котором дёргается-барахтается сердце и тонет в стылом холоде.
Том в опустошенном отречении смотрел себе под ноги и брёл без цели, брёл куда-то. Думал о жизни, о прошлом, о вечеринке в честь Дня Всех Святых, положившей начало слому его жизни, и о том, что было после. Без чувств, боли и страха, верно, впервые, не считая моментов, когда в центре был обколот выключающим эмоции препаратом. Просто думал, прокручивал в голове, как рваную киноплёнку, как это обычно бывает перед концом. Но это не конец, жизнь продолжится и продолжается, хочет он того или нет.
Вспоминал папу-Феликса и ни за что его не винил. С удовольствием бы вернулся в прошлое и никуда не пошёл, навсегда остался с ним и не узнал боли и правды, в которой не нашлось смысла, только ещё одна боль – горькая, выевшая. Он так и не понял, что вечно так продолжаться не могло бы, рано или поздно Феликса бы не стало, и он всё равно остался один в этой жизни, к которой приспособлен так же, как слепой, едва появившийся на свет котёнок.
Но уже никогда не узнать, что бы было, если бы он не мечтал и не рвался куда-то, не ведая, что в прекрасном абстрактном «там» он не нужен. Прошлое не воротить, не переиграть, не забыть. И снова – жизнь продолжается, несмотря на всё это, сердце продолжает гонять кровь, и пальцы зябнут в карманах, значит, живой, всё же чувствует. Чёртово сердце, глупое и бездарное, живучее, как у кота с его пресловутыми девятью жизнями. Чёртова жизнь, в которой ему нет места, но которая не отпускает, жадно зажав в объятиях, словно любимую игрушку.
Виноваты безрассудно желающие свободы крылья, немного цвет глаз и прочее, прочее. Бесконечен список того, что стало толчком в очередную беду. А сейчас они, крылья, поломанные и безжизненные, болтались за спиной, и их трепал ветер.