Ноги устали от размеренного движения без смысла. Весь устал, и в этом вся суть. Том остановился на мосту, облокотился на перила. В глубочайшей бездумной задумчивости, которая есть почти транс, опустил глаза к чёрной, дрожащей рябью от неровного слабого ветра воде.
Он устал быть потехой и страхом, устал от собственного страха, с другой стороны от которого играла такую же злую шутку наивность. Устал верить и обжигаться, бояться всех и всё равно доверять первому встречному. Устал что-то пытаться, потому что всё равно каждый раз всё не так, всё не то. Он устал жить. Устал быть.
Действия Оскара, говорящие красноречивее любых слов, стали последней каплей в чаше терпения и вместилище жизненных разочарований. Но когда она переполнилась, не прогремел взрыв, прозвучал лишь тихий хлопок сорвавшихся вниз и разбившихся иллюзий, и на месте неё воцарилось ничего.
Осталось одно желание: идти подальше, до тех пор, пока не упадёшь, до тех пор, пока не придёшь туда, где будет правильно. Но сейчас и этого желания не стало. Осталось ничего.
Ничего. Пустота с горьким привкусом разочарования. Это самый отвратительный в мире вкус, худшее из состояний – когда уже всё равно.
И паршивее всего было от понимания, что побродит, помучается и всё равно вернётся с поджатым хвостом. И всё равно сделает, что велят, неважно, насколько это будет отвратительно. Потому что у него нет другого выбора, ему элементарно некуда больше идти. Пусть вокруг не снежная Финляндия, но ему нужен дом, он не умеет выживать.
Надышаться бы чёрной водой, уйти на дно, и пусть она надёжно укроет от всего. Но точно знал, что не сделает этого, не нырнёт. Потому что даже это у него не получается. И потому что слабак, боится боли и холода. А на дворе зима, вода ледяная, она вопьётся тысячей игл.
«Слабак» - отозвалось в голове вместе с гулким ударом сердца.
И из-под него поднялась, затапливая жаром, волна беспомощной ярости. Немеющие пальцы крючковато сжались на холодных перилах. Влажный, студящий воздух толчком ворвался в лёгкие.
- Слабак! – закричал Том и со всей силы оттолкнулся от перил, по инерции быстро переступая назад.
По боковому зрению ударил яркий свет. Том резко повернул голову и кроме него ничего не увидел. Запоздалый визг тормозов. Он не почувствовал боли, только очень сильный удар.
Водитель закрыла ладонями рот, в шоке и ужасе смотря на неподвижное тело, отлетевшее на семь метров вперёд. Она видела его на обочине, но не ожидала, что он вдруг выскочит на проезжую часть. Не успела нормально затормозить. И мокрое покрытие не оставило шансов.
Боли всё ещё не было. Том лежал на спине, остекленевшим взглядом широко распахнутых глаз вперившись в чёрное небо с россыпью мелких, дрожащих звёзд. Небо плыло, но не так, как это бывает, когда кружится голова. Оно словно сворачивалось в туннель и затягивало, звало. Во всём теле небывалая лёгкость, будто и нет никакого тела.
Женщина выскочила из автомобиля, делала шаг то к нему, то обратно, хваталась за голову. Подбежала и встала на колени, склонившись над ним. От эмоций побила по щекам.
- Ты живой? Живой?! Господи…
Потом только проверила пульс.
- Живой…
Том отпихнул её назойливые руки, перевернулся, медленно поднялся, опираясь на асфальт.
- Не вставай! Тебе нельзя двигаться! Вдруг!…
Том её не слушал и не слышал. Сделал шаг, два. Ноги переплетались, словно из них исчезли все кости. Удар расколол пустоту пополам и вывел на новый уровень. В ушах звенело беззвучие. Шок дезориентировал, выбросил из реальности, выключил чувства и способность думать, остались только двигательные рефлексы. И потому он шёл, пытался идти. Пошатнулся и упал бы, если бы женщина не успела подскочить и подхватить, подставив себя, хрупкую, как опору.
- Аккуратнее, - ласково и одновременно испуганно говорила она. – Пойдём, я отвезу тебя в больницу.
- Я никуда не поеду, - Том слабо дёрнулся из её рук, но ноги перестали слушаться – не уйти. Практически повис на её плече.
Женщина довела его до машины, усадила на заднее сиденье, а сама вернулась за руль. Том сфокусировал взгляд на поплывших звёздах и фонарях за окном, слившихся в одно размазанное пятно.