Всё просто и прозаично, без сказочного продолжения и многоточий. Остро и резко, как падение лезвия гильотины – раз, и всё.
Несмотря на то, что они почти три месяца жили под одной крышей, и на то, что Том, вопреки всему, боялся за него больше, чем за самого себя, он так и остался для Шулеймана никем. Это просто был странный период благотворительной помощи нуждающемуся во всём, и после того, как его не стало рядом, жизнь Оскара не изменилась.
Удивительно, но принять эту правду оказалось несложно, даже не болело толком – просто разом всё перегорело внутри, не оставив после себя ни злости, ни обиды. Лишь воспоминания иногда мелькали о том, как пытался жить, но не сумел.
Изначально к Тому было особое отношение, как и к любому суициднику, в чём-то жёсткое – ведь это клеймо о самой извращённой неадекватности. Никто не плясал вокруг него на цыпочках, не вёл с ним светских бесед, не смотрел с интересом – чуть что – укол или привязь. Если человек хотел умереть, главное – заставить его жить, любым способом, не важно, доламывая ли, переламывая ли в сторону утраты человечности, потому что нелегко остаться человеком, когда тебя им не считают.
Потом, когда доктора запросили информацию о нём и получили ответ из центра принудительного лечения, стало хуже. Оказалось, что мальчик вдобавок зарезал трёх человек. Узнав об этом, врачи от Тома начали держаться особняком. Это была самая заурядная психиатрическая больница, где никто из персонала никогда не сидел рядом с убийцей и не хотел пробовать, где никто не был обучен работать с «особо опасными». И лишь единицы разделяли, что есть Том, невиновный, а есть другая личность, которая убивала.
В этой больнице всё действительно было совершенно иначе, нежели в лучшем центре принудительного лечения страны. Другая степень квалификации и выправки персонала, другое отношение. Здесь никто не заглядывал в рот, не ловил каждое слово, не искал индивидуального подхода к каждому пациенту и тем, кому это было особенно необходимо. Здесь не было камер в каждом углу и никого не волновало, в состоянии ты выходить из палаты, хочешь ли этого – если нет, то ты просто оставался голодным. Здесь душ был не когда захочешь, а по расписанию, через день.
Здесь не заставляли и не упрашивали, но именно это не оставляло выбора. Гнилая альтернатива – или по правилам, или никак - лежи, запертым в четырёх стенах, гордись своим упрямством.
Здесь доктора не сменялись для объективности лечения, и никто не ставил рамок, что пациента нельзя держать в больничных стенах слишком долго, что его обязательно нужно выписать в нормальную жизнь, разумеется, вылечив перед этим. В этих стенах будто бы не существовало времени, и быть пациентом можно было вечно – до конца собственной вечности, до смерти. Здесь были те, для кого палата стала домом, те, кого никто не ждал в настоящем мире, а сами выжить они не могли.
Изначально лечить Тома поручили доктору-женщине, но она отказалась от него, узнав о его анамнезе. Сослалась на то, что не справляется, а по правде просто не захотела связываться с убийцей, побоялась. И так думали все. Убийца – как клеймо, которым прижигали настороженно-косые взгляды медицинского персонала, в первое время вообще доходило до абсурда, что к нему никто не хотел и близко подходить.
И пусть никто не говорил этого вслух, не вменял ему страшнейшие грехи, но всё было видно по напряжению и выражению глаз. Не умеющий понимать без слов, потому что был лишён социума, Том стремительно познавал эту науку.
Потом, после отказа, Тома передали новому доктору, мужчине, который оставался его ведущим врачом и по сей день, и который был одним из немногих, кто не боялся его и не подозревал в том, что он в любую секунду может вцепиться в горло.
Том привык к нему на удивление быстро и просто, а в принципе, выбора всё равно не было, никто бы не стал менять специалистов до тех пор, пока он не останется спокоен и доволен. А доктор, в свою очередь, никогда не пытался вторгнуться в его личное пространство и не подходил ближе дозволенного.
Потому они сработались, приняв друг друга как неизбежность, лишь результатов их работы толком не было: прогресс полз, полз, но никуда не приводил, потому что, по сути, никуда и не мог привести. Никто не ставил себе цели выписать Тома. Его избавили от патологического нежелания жить, которое и привело его в эти стены, и на этом всё, больших устремлений и планов на его счёт никто не имел.