Всё ложь. А правда оглушила своей безжалостной мощью.
- А моя мама? – негромко, потерявшим всю жизнь, но с тенью надежды голосом спросил Том. Лучше уж хотя бы один, пусть даже уже давно умерший родитель, чем совсем никого и ничего в этой жизни.
- Я так понимаю, Феликс говорил, что твоей матерью была Гречен-Бит Каулиц?
- Да… Папа говорил, что она погибла, когда мне было всего пару месяцев…
- Она действительно погибла в дорожном происшествии, но это случилось за семнадцать лет до твоего рождения. Их сыну, Тому, тогда было три месяца. Твоей матерью Гречен-Бит никак не может быть.
Последняя нить, связывающая с прошлым и собой, порвалась. Вырвали корни, и совсем ничего не осталось. Женщина, которую он считал матерью, была уже давно мертва на момент его появления на свет. А отец, бывший для Тома центром вселенной, которого он любил безмерно и не переставал звать даже после смерти, оказался лжецом и преступником.
Для Тома карие глаза стали приговором. Родись он голубоглазым, Феликс не смог бы с такой больной уверенностью увидеть в нём погибшего сына.
Том лёг на бок, свернувшись в позе зародыша, словно пытался вернуться обратно в материнскую утробу и остаться в ней, чтобы не повторять этот путь. Его больше не существовало. Потому что если у человека нет ни единой точки опоры, и никакие нити не связывают его ни с кем и ни с чем, то и человека нет.
Наступило то самое страшное состояние: «Оставьте меня умирать».
Ян не говорил ничего, но и не уходил. Час он просидел в молчании, наблюдая за Томом, давая ему время осмыслить полученную информацию и мучась от никотиновой ломки. Затем всё-таки отлучился в курилку, вернулся воняющий крепким табаком.
Уловив ненавистный запах, Том резко и шумно втянул воздух и перестал дышать. В этом был весь он – в этой ненависти к сигаретам, страхах и шрамах. Больше не было ничего. И этого было катастрофически недостаточно, чтобы быть полноценным человеком, личностью.
От этих мыслей стало невыносимо тошно. Он зажмурился и закрыл лицо кистями рук.
Ян скользнул взглядом по тыльной стороне его левой ладони, и душу охватила смута непонятных эмоций. Несмотря на понимание ситуации, он, смотря на Тома, всё равно видел перед собой Джерри, убийцу своего лучшего друга. Он помнил этот шрам, привлёкший его внимание ещё в самом начале знакомства. Помнил каждую черту, то, как контрастно смотрелась свежая кровь на бледной коже, и как красиво Джерри играл, чтобы отвести от себя любые подозрения.
Так странно было видеть перед собой того, кто отнял у тебя одного из самых близких людей, и помогать ему. В цвете и линиях губ, в дугах бровей и длинных тонких пальцах – во всём Ян узнавал Джерри – мальчишку с задатками изысканного психопата.
Но он дал себе немое обещание, что раскроет тайну Джерри и доведёт его дело до конца, потому что это было последним желанием Паскаля, и чтобы его смерть не была напрасной.
- Дж… - Ян настолько задумался, что начал произносить более привычное для себя имя. Хлопнул себе пятерню на лицо и исправился: - Том, мне ещё есть, что тебе рассказать. И хотелось бы закончить с этим сегодня.
- Что ещё? – всё так же бесцветно ответил Том, параллельно и совершенно отстранённо думая о том, как ещё нежданный гость может добить его. Просто уничтожит.
И самое главное – было абсолютно всё равно, пусть хоть убьёт, только не мучает.
- Твои настоящие родители. Надеюсь, тебе это интересно.
Слова Яна крюками на стальных канатах впились в сознание и потянули. Том сел, смотря на него оглушённым, совершенно нечитаемым взглядом; в зрачках плыла взвесь остаточного недоумения, на которое ещё была способна растоптанная душа.
- А они у меня есть?
Том не задумался, насколько противоречит логике природы его вопрос, потому что даже подумать не мог, что где-то там у него есть семья и была всё это время.