И никто в этот раз не лечил его от Джерри, потому что не было рецидива. О том, что на самом деле такой эпизод был, пусть и краткий, Том никому не сказал, потому что не спрашивали. Потому, что в первые месяцы кололи и вязали постоянно, а потом всё смазалось и забылось, стало не таким остро насущным и потому неважным.
Это всё словно было не с ним или где-то в другой жизни. А теперь его жизнью являлась больница: существование по расписанию, тотальное одиночество и почти всегда тишина, психически больное окружение в столовой и в комнатах досуга, где можно было проводить время, когда палаты открыты, чтобы совсем не превратиться в овощ, и доктора, у которых и без него хватало проблем.
И никто его не держал здесь, могли выписать в любой момент, потому что уже готов, более готовым едва ли станет, но и никто не собирался его забирать. А сам Том не думал молить о выписке и не планировал уходить, угас тот огонь, что толкал к воле, превратился в тлеющие угли. Удивительно, что и они не потухли, оставив после себя выжженное пепелище, внутри ещё теплилось, но тепла этого было чертовски недостаточно для того, чтобы рваться вперёд. Чтобы снова пытаться после того, как реальность не в первый раз пережевала его и выплюнула в холодно-бутафорский больничный мир.
Здесь его место, Том начал верить в это.
Оказалось, что жить за окнами с решётками не так уж страшно и плохо, как он боялся, когда у тебя попросту нет выбора, когда ты или смиряешься, или смиряешься через слёзы и сорванные нервы.
Том даже не спрашивал, в каком он сейчас городе: в Ницце всё ещё, может быть, снова в Париже или родном Морестеле, или каком-то другом, новом городе. Не было особой разницы. Из окна психиатрической больницы все города видятся одинаково.
Иногда перед сном, когда уже перестали обкалывать препаратами, накатывали воспоминания. Вспоминался центр, в котором к нему было особое отношение, первая встреча с неординарным доктором Шулейманом, их договор, прибытие в Ниццу, их странная жизнь под одной крышей и как финальный, кульминационный аккорд – события на дорогой кухне, теплота крови, бегущей по коже.
Разве всё это происходило с ним? Сейчас в это не верилось совершенно, эти воспоминания казались украденными кадрами какого-то кино, которые память присвоила себе. И только новые отметины на теле доказывали с упрямой безмолвностью, что всё это было по-настоящему.
Иногда Том касался продольного шрама на груди, оставшегося после того, как ему вскрыли грудную клетку, спеша спасти подбитое сердце, и замирал на секунды, не моргающим взглядом смотря перед собой, проваливаясь в небытиё цвета разбавленного молока. В эти мгновения он не вспоминал, не обдумывал, он был ощущениями на кончиках пальцев.
А рядом, немного правее, запёкся шрам куда менее заметный, тонкий, указывающий на место, куда он нанёс удар, предавая свою жизнь в отчаянной попытке избавить мир от зла.
Но это самопожертвование на деле ничего не стоило, всё было зря.
Оказалось, что мужчина, чьё тело нашли в окрестностях Ниццы, был начинающим, но уже достаточно успешным бизнесменом, от которого до ужаса прозаично избавились конкуренты, на чью территорию он вторгся. Джерри здесь был ни при чём.
Ему даже не сказали об этом. Сам догадался по тому, что к нему не приходила полиция за выяснением обстоятельств убийства и никто вообще ничего не говорил об этом.
Паршиво было осознавать, что ты напрасно пытался лишить себя самого ценного, обезумев от страха перед тем, что живёт в тебе, - что всё пустышка и результат ошибочных выводов. И Том больше не ощущал присутствия Джерри, словно его и не было вовсе, словно всё на самом деле было лишь очень странным кошмарным сном, а он сумасшедший, но как-то иначе, потому что поверил в него.
Поверить бы в это до конца, безоговорочно, и забыть о том, как пахнет кровь, и о том, что живёшь не в своём возрасте, а тело твоё десятки раз изуродовано.
Том повернул голову к двери, из-за которой послышался звонкий, заливисто-рокочущий смех. Он уже выучил, кому этот голос принадлежит, и безошибочно узнавал его. Казалось, этот мужчина всегда начинал заливаться хохотом именно около его палаты. На самом же деле он просто смеялся всегда, когда ходил по коридорам.