- Привет, Том, я твой отец, - читал он с экрана, то и дело поднимая от него взгляд и жутко коверкая правильное произношение. – Меня зовут Кристиан, это ты уже слышал. Очень жаль, что мы друг друга не понимаем пока, но я постараюсь выучить хотя бы что-то на немецком.
«Кристиан… Отец…» - эти два слова, вплыв в сознание, принялись там курсировать, постепенно сближаясь, обещая новый ядерный взрыв и слом всего прежнего, на месте чего выстроится новое.
«Папу зовут Феликс» - по-прежнему было живо в сознании, на подкорке, оно не могло так быстро перестроиться, и душа не могла так быстро забыть, стереть ластиком и вписать в себя новое имя вместо того, что жило там всю жизнь.
- Кристиан? – повторил за отцом Том, словно несмело ощупывая каждую букву, знакомясь, пытаясь прочувствовать.
- Да, - без помощи переводчика, чему был очень рад, подтвердил мужчина.
И снова пауза. Радостно должно быть безмерно, но сложно придумать более неловкую ситуацию, чем знакомиться с родителями в девятнадцать лет, пытаясь выстроить картину мира заново, и вдобавок говорить с ними на разных языках.
- Том, - вновь вступила мама, - мы готовились к встрече с тобой, так много хотели тебе сказать и рассказать, мы бесконечно рады видеть тебя и счастливы, что снова тебя обрели, но говорить сейчас очень трудно. Пожалуйста, спрашивай, если тебе что-то интересно, или я могу просто рассказать о нас.
- Почему вы не говорите по-французски? – забывшись, спросил Том на том языке, о котором спрашивал.
Он попросту не привык к немецкому языку, хоть знал его, для него он был сродни языку мёртвому, неиспользуемому, он жил и думал на французском.
- Том, по-немецки, пожалуйста, я не понимаю.
Сконфуженно кивнув и опустив глаза, Том повторил:
- Почему вы не говорите по-французски?
- Потому что мы никогда прежде не были во Франции, и никому из нас не было необходимости учить этот язык для каких-то целей.
Том снова кивнул, подумал немного и спросил:
- А откуда вы? И я, получается… - он нахмурился, собственные слова ставили сознание в тупик.
- Мы проживаем в Финляндии, в Хельсинки.
Парень сперва изумлённо поднял брови, затем вновь нахмурился, силясь понять, что для него значит полученная информация, да хотя бы просто осмыслить её.
- Я финн? – проговорил он с тенью неверия и всё тем же удивлением.
- Наполовину. Я чистокровная финка, а Кристиан родом из Испании.
Финляндия, Испания – Том раньше даже не думал об этих странах, они были где-то за границей его мирка, а теперь вдруг они стали его частью, влились в кровь.
- Что ты про меня говоришь? – уточнил мужчина.
- Рассказываю, откуда ты родом и где мы живём.
Том смотрел на них, не отрываясь, и даже боялся громко вздохнуть. На протяжении последних пятнадцати месяцев не было такого дня, чтобы Том не мечтал увидеть отца, пусть даже понимал умом, что это невозможно, взывал к нему бесконечно, умоляя забрать, спасти и отогреть, показать, где свет, потому что он совсем потерялся, он тонул в болоте. И вот он – стоит перед ним – живой, настоящий, улыбчивый. И мама в придачу – совсем другая, не такая, как на старых фотографиях.
Разве это возможно осмыслить? Том мечтал ещё хотя бы об одной встрече с отцом, а получил полную семью. И удар обухом по голове, что вся его жизнь была ложью.
Мама и папа. Люди, чья кровь течёт в его венах. Незнакомые самые родные люди, с которыми он говорит на разных языках.
- Если честно, мне сложно поверить, что это всё правда, - растерянно, на продолжительном выдохе проговорил Том. Немецкая речь резала собственный слух, и на особо резких, контрастных текучему французскому, моментах язык спотыкался.
- Мы тоже не могли поверить, когда Ян только нашёл нас, но это правда. И это лучшее, что могло произойти – что ты жив, и ты вернёшься в семью, если захочешь, конечно.
«Разве можно вернуться туда, где никогда не был?», - невольно и не к месту задумался Том.
«Семья, семья» - эхом звучало на заднем плане, становясь всё громче, и постепенно, с напором снежной лавины, начало приходить осознание – перед ним сейчас его семья. Даже мама у него есть. Живая. У него ведь никогда не было матери, только слёзы и тоска по ней, ушедшей так рано, что он не мог её помнить.