- Минтту спрашивает, откуда у тебя этот шрам.
Как током ударило. Том отдёрнул руку и спрятал её за спиной. Об этом говорить он не мог, не желал и не хотел, чтобы кто-либо видел его ужас. И показывать его семье он не желал особенно сильно и остро, не хотел пачкать их в этой грязи и чтобы они узнали, насколько он плох – перепорченный весь.
- Ты чего? – девочка нахмурила брови, с долей обиды смотря на него. – Странный ты, - добавила с видом: «Ну и не надо» и вообще ушла с кухни.
«Странный ты. Ты странный. Странный… Странный…» - эти слова были равны «ты не такой» и били сильно.
Сведя брови, Том опустил взгляд, чувствуя, как горчит в груди. Затем, стараясь не проваливаться в болото этого ощущения и мыслей, провёл ладонью по волосам и вернулся к плите.
К нему подошла Оили, прислонилась к тумбочке, сложив руки на груди. Помолчав немного, она спросила:
- А серьёзно, откуда у тебя этот шрам? Родители говорили, что с тобой в детстве произошло что-то плохое. Он связан с этим?
Всё естество напряглось в ответ на её слова. Том продолжал упрямо смотреть в сковороду, сжимая деревянную лопатку так, что белели пальцы. Затем нервно одёрнул рукава, натягивая их до середины ладоней.
- И шрам на тыльной стороне ладони, - добавила девушка после звенящей паузы, в которой Том не проронил ни звука. Снова помолчала. – У тебя есть ещё шрамы?
- Нет, - нервно, резко, противясь напирающим мыслям о том, насколько же это ложь.
Шрамы словно начали гореть под одеждой и должны были засветиться через неё, потому что их обличили, о них говорили. О них – и так не дающих забыть.
Оили покивала и снова спросила:
- Что с тобой произошло? – она тоже чуть хмурилась, что выдавало серьёзность, смотрела на его профиль.
Вместо тысячи слов Том напряжённо покачал головой, а слова правды всё равно лезли в сознание – как те крысы. И вдруг он понял, что просто не знает, как на немецком будет «изнасиловали» - Феликсу незачем было учить его таким страшным, далёким от него словам. Это было спасительно, потому что даже отвлекло, заставило другие эмоции отразиться в глазах.
Но зато он знал, как будет: «подвал», «крысы», «кровь», «я медленно умирал в муках»…
Том очень старался, но не вынес требующего ответов молчания. Не выключив плиту, вышел с кухни. На диване в гостиной сидела Минтту и, завидев его, произнесла:
- Тебя от этого лечили, от того, что ты такой несговорчивый? – оживившись, она встала на сиденье на колени, упёршись руками в подлокотник. – А можно и Оили сдать на лечение?
Оили, вышедшая вслед за Томом, поджала губы и, сходив на кухню за оставленным им телефоном, вручила его ему в руки:
- На. Дальше справляйся без меня. Я снимаю с себя обязанности вашего личного переводчика, - и пошла наверх.
- Оили, стой! – с оттенком отчаяния крикнул Том.
Казалось, что реальность рушится, а он, пытаясь удержать её, жонглирует её осколками, раня острыми краями руки в кровь.
Девушка даже не обернулась и скрылась на втором этаже. Хлопнула дверь.
Том поднялся вслед за ней, зашёл в их комнату.
- Оили, ты обиделась на меня?
- Нет, - сухо ответила она, мерными, резковатыми движениями пальца пролистывая новостную ленту и ничего не читая. – Но я буду вести себя с тобой так же, как ты со мной: загадочно и дико. И будто не одупляю ничего.
Потупив взгляд, Том присел на краешек кровати, положив сцепленные в замок руки на сжатые колени.
- Я не веду себя так, - ответил он самую честную глупость.
- Да, ты всего лишь ворвался в нашу жизнь со своей странной историей, - едко-ледяным тоном ответила девушка.
Этого оказалось достаточно, чтобы у Тома внутри всё опустилось, и он ушёл.
А Оили, достаточно быстро отойдя, начала мучиться угрызениями совести. Решив, что всё-таки надо извиниться, она подошла к двери в комнату Тома, но в последний момент этот шаг показался слишком большим ударом по гордости.
Вернувшись к себе, она написала Тому смс: «Извини меня. Я не хотела тебя обидеть. И я не против того, что ты вернулся домой».
Всё, совесть чиста. Можно заниматься своими делами, что она и сделала. Но всё равно периодически возвращалась мыслями к странноватому старшему брату.