Женщина чуть улыбнулась на столь нелестное высказывание сына об их фактически национальном напитке.
- Ты, наверное, вино предпочитаешь? – предположила она, основываясь на небогатых познаниях о Франции.
- Я вообще не пью.
«Два раза всего пил» - любезно напомнил внутренний голос, подбрасывая картинки с далёкой вечеринки и того, как хлебал ненавистный напиток из горла, чтобы суметь отключить голову и выполнить условия Оскара.
На языке ожил фантомный вкус клюквы. Том прикусил кончик языка, опустил взгляд. А следом пришёл запах клубники – яркий, облепивший тогда со всех сторон. Только лишь запах, без образа того, благодаря кому им пропитался, без имени. Том примирил себя с тем, что вспоминать и думать о нём не нужно, потому что – не нужно. Незачем помнить о том, кто тебя забыл – даже не вычеркнул, нечего было вычёркивать.
- Похвально, что так, - слова матери разбили ягодный флёр, и Том вынырнул в реальность, поднял к ней глаза. – И, наверное, правильно. Помню, как Кими бесился в восемнадцать-девятнадцать лет - пьянки-гулянки. Удивительно, как учиться ещё успевал.
- А сейчас?
- А сейчас перебесился. Наверное, каждый проходит через подобный период буйства, - сказала женщина, а сама вспомнила, как отрывалась в те самые студенческие годы, как-то даже в сугробе проснулась.
- А ты? Ты пьёшь? – Том покосился на бутылку.
- У меня нет с этим проблем, но иногда я могу позволить себе выпить, чтобы расслабиться или в приятной компании.
Тому до подрагивания за грудиной хотелось поговорить о том, что было ночью, о чём узнал. В голове складывались, мелькали, тянулись вопросы: «А вы обо всём знаете? Совсем? И… о Нём тоже?», но он так и не завёл эту тему, не смог подобрать верные слова, а скорее – боялся посмотреть правде в глаза, боялся проговорить её вслух, ведь обсуждение того потребует.
Он не умел об этом говорить, не мог, если не пустить по вене препарат, выключающий все чувства, превращающий в говорящее, разукрашенное шрамами тело.
Но, тем не менее, несмотря на все коммуникативные проблемы Тома, на то, что он сомневался слишком часто, мялся и периодически замолкал, и то, что закрытая бутылка водки продолжала мозолить глаза, диалог не иссяк, продолжился, стал полноценной беседой, открывающей их друг другу.
И в какой-то момент Том решился спросить о том, на что не обратил внимания сначала, но о чём всё чаще думал после возвращения домой.
- Почему я родился в Германии, если ты говорила, что вы всегда жили здесь? Я ведь ничего не путаю?
Хенриикка совсем не весело улыбнулась, опустив глаза.
- Это просто было стечение обстоятельств. У меня ещё со времён университета есть друзья – немцы, проживающие как раз во Франкфурте-на-Майне. Беременность тобой проходила хорошо, никаких жалоб у меня не было, потому я подумала, что мы с Кристианом можем съездить к ним в гости, Мой доктор разрешил, потому что до твоего появления на свет ещё оставалось время, мы должны были успеть вернуться. Но то ли он ошибся в сроках, то ли ты родился раньше – роды у меня начались там, во Франкфурте, думаю, ты понимаешь, что перетерпеть это нельзя.
Том об этом моменте никогда не думал, но кивнул. Мама продолжила:
- Так получилось, что я оказалась в родильном отделении немецкой больницы. Я ужасно волновалась, ведь меня вёл другой доктор, все сведения были у него, но меня успокоили, что мной займётся лучший акушер – Феликс Йенс Каулиц. Если бы мы только знали… Но мы не знали. А он действительно был профессионалом и казался очень хорошим человеком.
Том вновь опустил глаза. Вот так и вершится судьба и переписывается – просто он даже родился не в то время и не в том месте.
- Я правда родился двадцать восьмого сентября? – странно, что только сейчас решил уточнить это. И был готов услышать, что нет, в другую дату, даже в другой месяц или год, ведь вся жизнь была ложью.
- Да. Помню, весь вечер лил дождь, а когда ты родился, я услышала, что он закончился. Кристиан, как услышал твой первый крик, сразу забежал в палату и чуть не уронил медсестёр, пытавшихся его придержать. Всё было так хорошо… А потом, как оказалось, нам просто принесли другого ребёнка.