На секунду внутри что-то взвилось, напряглось в непонятном негодовании, ударило из сердца в грудину. Вопрос доктора вызвал ощущение дежа-вю, напомнив о том, как Оскар спрашивал его о том же самом, запутывая в сети выгодной для себя сделки. А он, Том, наивная душа, согласился с тем, что готов к выписке, потому что желал её, потому что действительно верил, что здоров.
Вот только чистейшая вера и надежда не спасли. Он был не готов. Иначе бы не произошло всего того, что снова привело его в больничные стены.
- Вам виднее, - по возможности безразлично, но с оттенком угрюмости ответил Том и лёг на бок. Очень хотелось отвернуться, чтобы показать, что не хочет продолжать этот бессмысленный для него разговор.
- Я не могу заглянуть тебе в голову. Поэтому мне важно знать и твоё самоощущение. Если ты готов отказаться от таблеток, если ты хочешь этого, мы попробуем воплотить это в жизнь.
- Вы доктор, решайте сами.
- Тебе всё равно? – предположил месье Кросс, изо всех сил стараясь вывести Тома хотя бы на какой-то значимый ответ. – Или, может быть, ты опасаешься, что можешь не справиться со своим состоянием без лекарств? Скажи, что ты думаешь по поводу моего предложения?
- Ничего я не думаю. Не надо мне ничего предлагать.
Том всё же отвернулся, хоть это и было некрасиво, подложил руку под голову. Врач сказал:
- Если ты не будешь ничего со мной обсуждать, мне будет сложно понять, что ты готов к выписке, и я не смогу принять это решение.
- Мне это уже говорили, - ответил Том, подразумевая докторов центра, которые так много пели о том, что он должен содействовать им в собственном лечении. – И всё равно выписали. И вы выпишете, если захотите.
- Том, ты не хочешь, чтобы тебя выписали?
Парень промолчал. Доктор добавил:
- Или хочешь?
Том отодвинулся чуточку дальше, что было красноречивее и жалостнее любых слов. Его движение, его поза говорили: «Оставьте меня в покое. Ничего я не знаю, ничего не думаю, ничего не хочу».
А за этим безразличием к собственной судьбе следовала трясина безвозвратной апатии под названием: «Оставьте меня умирать».
Доктор всё больше убеждался в предположении, что Том просто не хочет выходить из больницы, потому что ему некуда идти или по другой причине, потому и ведёт себя так. И надо было бы пояснить для него, что никто его не выгонит на улицу, даже если он будет абсолютно здоров. Но язык не поворачивался сказать совсем молодому парню, которому через месяц исполнится всего девятнадцать лет, что он может оставаться здесь навсегда.
Разве это может быть чьей-то мечтой? Это страшнейшая мука – жить и умереть в больничных стенах, так и не увидев больше настоящей жизни.
Ведь даже самые безнадёжные пациенты возвращались в реальный мир, их кто-то ждал там, забирал, пусть даже потом возвращал обратно, потому что жить рядом с теми, кто болен душой, подчас невозможно или попросту опасно.
Исключением служили тотально одинокие пациенты – те, от кого по причине болезни отказались близкие и родные или у кого вовсе никого не было в этом мире.
Грустно было осознавать, что этот мальчик принадлежит к данной категории, ко второму её пункту. У него ведь глаза ребёнка, переломанное тело и забитая душа.
Больной, никому не нужный мальчик. Очень жаль.
Том почувствовал взгляд, скользнувший по изгибу спины, и через десять секунд закрылась дверь.
Оставшись в привычном одиночестве, он приставил стул к окну, положил руки на подоконник, а на них опустил голову. На улице собирался дождь.
«А что будет, если меня действительно выпишут?».
Том больше не видел для себя светлого будущего, не верил в него с отчаянным огнём в сердце, не надеялся. Он вообще не представлял, что может быть потом, не видел ни единого варианта будущего. Он снова завис в невесомости, где-то за обочиной мира, который его не принял, потому что он не умел в нём жить.
Его место – больница. Его удел – существование и таблетки из рук дежурной медсестры.
Том упёрся лбом в сложенные руки и закрыл глаза. Слёз уже давно не осталось [опять же, помогали таблетки]. Было просто пусто. И невыносимо тоскливо в той глубине души, куда компоненты лекарств не проникали.