«Лучше бы ты умер».
От неотвратимого понимания того, что тот вытеснил его из семьи, которую он всегда считал своей, Кими воспылал ненавистью к названому брату. До сведенных судорогой челюстей от выжигающей злости.
Но, уже собрав вещи, Кими всё-таки подошёл к родителям и сказал:
- Мама, папа, присматривайте за Оили и Минтту. И за Томом. Как бы там ни было, у него переломанная психика.
Глава 20
Глава 20
На один день выпали сразу два волнительных и важных события в жизни Тома. Первым стало то, что он получил новый, финский, паспорт на новые имя и фамилию – официальное подтверждение новой жизни. С трепетом он держал в руках документ в обложке бордового цвета, дрожащими от искрящего волнения пальцами открыл, ворочая пока ещё пустые страницы в поисках главного.
Его фотография, его данные с уточнением – финн, а вот имя – не его.
«Туомас Роттронрейверрик».
Радости несколько поубавилось, потому что – захватили непонятные эмоции. Он сам хотел сменить имя на финский вариант, но пока что оно казалось незнакомым, ничем не относящимся к нему, и душа отчуждением реагировала на какого-то там Туомаса.
Туомас – то же самое, что и Томас, но он и с этим именем не был знаком. Он никогда не был Томасом – он был Томом, просто Томом, и Томми для отца.
И хоть не в первый раз видел это имя, читал, проговаривал и даже не пробовал примерить – сразу принял его как единственно правильное, но сейчас было иначе. Больше не было обратного пути.
Отныне он – Туомас Роттронрейверрик. Тома Каулица официально больше нет, и только Франкфурт-на-Майне в графе «Место рождения» остался на память о нём.
Том присел на край стула, провёл кончиками пальцев по гладким страницам, по самым главным строкам. И всё-таки, в глубине души ему было грустно прощаться с мальчиком по имени Том Каулиц. В нём была вся его жизнь – его нелепая, неправильная, навязанная свихнувшимся доктором жизнь. Что хорошего он мог вспомнить из неё? По-настоящему хорошего и светлого, а не воспринимаемого таковым, потому что не знал, что бывает иначе? Что в ней было настоящего? Любовь Феликса к нему, которую всегда считал неизменной, незыблемой величиной, и та была фальшивкой, игрой воспаленного горечью потери разума.
И всё равно, вопреки всему, было немного тоскливо. И Туомас казался кем-то сторонним, кем-то, с кем нужно познакомиться, представиться, а не посмотреть в зеркало и уяснить раз и навсегда – это и есть я.
«Я не Том. Я… Туом? Так, получается, если коротко? Нет, - он мотнул головой, - это почти то же самое и звучит глупо. Туом… Разве это имя? Странный звук какой-то. Я – Туомас. Ту-о-мас, - по слогам произнёс про себя новое имя, катая на языке кажущееся немного нелепым сочетание букв. – Туомас Роттронрейверрик».
Том, продолжая сжимать в пальцах паспорт, подошёл к зеркалу, посмотрел на себя внимательно, словно в самом деле знакомясь с кем-то новым. И в этом моменте, во взгляде на своё лицо, проскользнуло понимание – он больше не видит в себе Джерри. Сломалась мультяшная пара.
Он – это он и никто другой.
Том чуть дрожащей, идущей из души улыбкой улыбнулся отражению. Всё будет хорошо. Осталось только привыкнуть к новому имени и зарубить на подкорке, что отныне на него нужно отзываться.
Он простоял около зеркала полчаса, потом спохватился и ринулся к столу, проверил время на мобильном. Ещё был даже не обед, но всё равно расслабляться было нельзя.
Вторым грандиозным событием сегодняшнего дня было то, что сегодня должно было состояться первое занятие курсов по изучению языка. Том нервничал жутко, без конца теребил, крутил высокое, тугое горло свитера, что едва не стёр и пальцы, и кожу на шее. Елозил юлой на сиденье, нервно сжимал-оттягивал рукава. Повторял про себя, беззвучно шевеля губами, всё то, что уже выучил, и собственное имя.
- Приехали.
Том, выдернутый голосом матери из суматохи мыслей и чувств, повернулся сперва к ней, затем к окну, за которым светилось в густеющих сумерках шестиэтажное здание с выступающим балочным оформлением фасада. Он кивнул, сглотнул и, мысленно ощетинившись на самого себя, заставил себя выглядеть нормально, как ни в чём не бывало. Сказал себе: «Я не боюсь и не волнуюсь» и вышел на улицу, развернулся к машине, сцепив в ожидании руки внизу живота. Но Хенриикка не спешила тоже выходить; в оставленную открытой дверцу тянуло холодом.