- Да, так, - слова вырвались прежде, чем подумал. – Меня вылечили.
- Вот видишь, у нас нет поводов, чтобы тебя бояться, но, тем не менее, определённая настороженность у нас всё-таки присутствует. Но только потому, что нас предупредили, что стопроцентных гарантий в случае с твоим расстройством нет.
«Гарантий нет» - отозвалось не в голове – в груди, резонируя.
- Ремиссия длиной в месяц считается устоявшейся, - на одном дыхании протараторил Том то, что когда-то ему говорил Оскар. И не запоминал тогда, вроде бы, а всё равно на зубок чеканил. – Устоявшаяся ремиссия считается показанием для выписки и признания человека условно здоровым. А у меня ремиссия уже полтора года.
Поняв, что пролепетал всё это по-французски, Том, как смог, объяснил по-фински. Получилось, конечно, не так красиво и складно, но суть была понятна.
- Очень хочется верить, что это так, - покивал Кристиан. – Но если случится непредвиденное, будет лучше, чтобы мы заметили это сразу и приняли меры. Ты согласен с этим?
- Согласен, - растерянно ответил Том, снова не думая над тем, как думает на самом деле.
- Теперь другой момент, который тебе важно понимать. Мы очень переживаем за тебя. У тебя был очень сильный нервный срыв и есть куча страхов, из-за которых ты можешь вновь сорваться, этого мы и боимся – не тебя – за тебя, понимаешь разницу? Но и в психологии, и в психиатрии мы полные профаны, прости уж за простословие, мы не знаем, как делать правильно, по науке, и стараемся просто быть осторожными с тобой. Это, я уверен, Хенриикка и имела в виду. А насчёт её слов по поводу бдительности в отношении тебя я уже объяснил.
Хоть не понимал доброй половины слов, это не было столь важно. Были важны эмоции, тон, взгляд отца и в одночасье он стал самым близким, тем спасительным канатом, который вытащил на свет его, утопшего.
Папины объяснения успокоили и расставили всё на свои места, подарили улыбку на искусанных в порыве отчаяния губах, а за ней пришёл стыд за себя и понимание – я идиот.
После разговора с Томом Кристиан поднялся ко всем остальным, сказал, что всё уладил, рассказал Кими, что произошло, и почему он попросил его оставить их с Томом наедине.
А Том ушёл к себе в комнату. И больше не пугала закрытая дверь – пугала необходимость выйти и столкнуться с мамой и сёстрами, которым столько всего наговорил, перед которыми показал себя сущим психом. Он чувствовал себя так, как ощущает себя приговоренный казни в ожидании её неизбежного исполнения, столь же тяжелы для него были минуты наедине с собой.
Перед глазами стояли испуганные глаза малышки Минтту. Том готов был на коленях просить у неё прощения, но разве это что-то способно изменить и переписать? И что говорить?
Том обнимал себя за плечи, согнувшись в три погибели, и давился токсичной виной, хрипел от неё, словно она сделалась материальной и застряла в бронхах. Что он наделал? Что он делает?
Правильно мама настаивала на том, чтобы он принимал прописанные доктором Кроссом лекарства. Ему, неадекватному идиоту, только на таблетках жить. Но таблетки закончились – и вот результат. Не разобравшись в ситуации, не поговорив, подслушав – плохо же это, нельзя! – он устроил такое, что лучше бы в самом деле провалился сквозь землю.
Вот и решение всех проблем – таблетки. Кое-как собрав себя, вновь развалившегося и расклеившегося, Том полез в сумку, в которой по-прежнему оставались некоторые уже ненужные вещи, в поисках рецепта. Сам сходил в аптеку, ломано расспрашивал продавщицу о нужном ему препарате. Конкретно того в продаже не было, но был финский аналог.
Вернувшись домой с заветным пузырьком, Том снова засел у себя в комнате. Сразу, и в этот раз всухую, принял три таблетки, потом достал четвёртую, но так и не выпил.
Долго он смотрел на лежащий на ладони овал, и постепенно приходило чувство отвращения к себе и отторжения к тому, что делает. Он ведь так ждал окончания курса лечения, не хотел принимать лекарства, напоминающие о том, что не может он считаться абсолютно здоровым. А теперь что, добровольно лезет в эту же яму, прячет голову?
Таблетки – это слабость, это признание в том, что без них ты не справляешься. И да, он не справляется, его штормит и замыкает, но может же. Сможет.