И улыбки Тома были в разы бездарнее тех, что когда-то выдавал Джерри. Но Том не замечал собственной фальши в искажающем реальность пузыре своей истовой веры. Он всегда умел верить и надеяться.
Две недели жизни по-новому были равносильны целой настоящей жизни.
Видя, что погода в доме налаживается, Кими посоветовался с родителями и остался на выходные. Узнав об этом, Том буквально уговорил его, что они непременно должны спать вместе, и никаких диванов. Кими сперва скептически отнёсся к его предложению, но согласился: Том же так горел уверенностью, даже за руку его схватил.
После разговора с братом Том остался в одиночестве сидеть на диване. В нём словно параллельно существовали две личности: надуманная, притянутая за уши и настоящая, задавленная. У фальшивой всё было хорошо, она добивалась своего, а настоящая слышала гулкий стук сердца и ощущала жжение в ладони от прикосновения к чужой коже.
Вечером Том и Кими легли в одну постель, старший погасил свет, погрузив комнату во мрак.
- Спокойной ночи, - пожелал он.
- Спокойной ночи, - ответил Том и отвернулся от него на правый бок.
Он надеялся заснуть поскорее, устал же, постоянно уставал, но снова не получалось. Закрывал глаза и снова открывал, идя на поводу неведомого порыва бессмысленной необходимости, подгибал ноги и вытягивал.
Темнота и тишина не убаюкивали. Они лишь изматывали ещё больше, были пыльными, несмотря на то, что на днях сам же устранил всю пыль в спальне, даже на шкафу протёр. Наверное, снова налетела.
В темноте спать хотелось сильнее прежнего, глаза слипались, и не моглось. Уже не первую ночь. Это походило на пытку организмом самого себя.
Дыхание за спиной было бесшумным. И вообще ничего не было слышно, идеальная умиротворённая тишина, в которой медленно съезжала крыша от невозможности забыться ночным отдыхом.
До этого дня спать не получалось, потому что в одиночестве в темноте было иной раз совсем невыносимо, а свет не оставлял включенным, чтобы не поддаваться слабости, и чтобы никто этого не увидел. Свет, пробивающийся в дверные щели, виделся подтверждением того, что ничего он на самом деле не может. А сейчас не получалось без причин, просто так.
Голова была тяжёлой, веки тоже, а внутренний тумблер всё равно не переключался. Том попытался расслышать дыхание Кими и, вздохнув, закрыл глаза, давая себе мысленные установки: «Спи, спи. Я же хочу спать…».
Темнота и тишина. Как в погребе [или подвале]. Но когда Кими перевернулся во сне, за спиной хотя бы появилось тихое сопение.
Ещё один вздох. Ещё одна попытка закрыть глаза и надежда заснуть. Но совсем скоро и от сопения рядом стало не по себе. Из темноты закрытых век начали выползать воспоминания-картинки – как Кими целует «друга», как признаётся в том, что предпочитает парней…
И воображение абсурдно нарисовало его руки на его, Тома, теле. Что ему стоит что-то сделать? Между ними расстояние полметра. От этого волоски на теле вставали дыбом.
Том гулко сглотнул, стиснул зубы и зажмурился.
«Это всё бред. Кими мой брат и в жизни меня не тронет. И не имеет никакого значения, какая у него ориентация. Меня это никогда не коснётся. Никогда… Пусть… любит, кого хочет. Никогда…».
Мантра помогла всего на пару секунд. В пику себе, нанося удар по и так шаткому чувству защищенности, Том сел и решительно стянул штаны и водолазку, побросав их на пол. Не так уж он и боится.
Раздевшись, Том снова залез под одеяло, но лёг на другой бок. Кими тоже спал на боку, тем самым они оказались лицом друг к другу. На расстоянии полуметра. Почти голые.
Том сам не заметил, как сильно зажевал губу, беспокойно бегая взглядом по лицу брата. Пульс бил по артериям. Кими рядом. Очень-очень рядом. И темно.