- Примерно с начала декабря.
Дальше разговор спасало задание, в котором имелись многие необходимые факты, вспомогательные и обязательные для обсуждения вопросы. И это помогало разобраться с тем, что постоянно видел вокруг себя и слышал, но что по большей части было незнакомо и непонятно.
Обсуждать все эти моменты на финском было непросто, местами язык ломался, особенно на заковыристых для произношения и слуха поздравлениях.
- Раахайсаа йоулунайка, - Том раз двадцать повторил это, что означало «Мирного рождественского времени», пока все звуки не оказались на своём месте. Владислав беззлобно посмеивался с него, у него получилось выговорить пожелание с первого раза.
- Одного не могу понять, что ты здесь делаешь и почему так плохо говоришь, если местный? – всё с той же беззлобностью проговорил мужчина. – Наверное, ты в Германии вырос, а теперь на родину вернулся?
- Нет, я не рос в Германии, - угрюмо пробормотал в ответ Том и опустил взгляд в учебный ноутбук.
- А где вырос? Не в Финляндии же?
- В Финляндии.
- Ты от закона, что ли, скрываешься, что на своей версии до конца стоишь? – в шутку поинтересовался Владислав.
- Нет.
Том иногда злился на себя за то, как легко ему можно испортить настроение и выбить из колеи. Но как не расстраиваться, когда обе фразы – по больному – что он чужой на родине, и, что он привлекался по закону. Да, привлекался, только не в тюрьму, а в место ещё более серьёзное. Том начал кусать кончик большого пальца.
И до этого больше говорил Владислав, на одно слово Тома он успевал сказать десять. А теперь Том и вовсе молчал и слушал его вполуха. Думал, в том числе о грядущем Рождестве. Подумать только, он не отмечал Рождество долгие пять лет, даже в прошлый раз оно прошло мимо. Пять лет без чуда. Уже даже думалось, что этот праздник откуда-то из другого мира, из другой, прекрасной, жизни, которая закрыла для него свои двери, и, что не сможет вновь влиться в светлую атмосферу празднования, стать её частью. В последний раз он отмечал Рождество в тринадцать лет с Феликсом, ещё до всего того, что разорвало и его самого, и его жизнь в клочья, до того, как не стало праздников в жизни, даже дней рождений. Это действительно было где-то в другой жизни и не случится больше никогда. Он так думал, и за грудиной разливалась тоска по тому светлому, детскому, счастливому.
Но нет, будет новое Рождество, до которого осталось не так уж долго, будет праздник в кругу настоящей семьи – настоящей жизни. Снег за окнами, гирлянды, ёлка, подарки, искренние улыбки, пожелания и, конечно, чудо. Будет сказка, она уже есть там, за окнами. И Санта-Клаус уже летит в чёрном небе, чтобы точно всё успеть, раздать хорошим детям подарки, а плохим – угли.
- … Козёл? Вот это да, - вмешались в мысли слова Владислава. – Оказывается, ваш Санта-Клаус козёл. Ты меня слушаешь? – он тронул Тома за колено.
Том рвано покивал и переместил колени вбок, неосознанно обнял себя за плечи.
- Тебе нехорошо?
Том отрицательно качнул головой.
Когда мужчина продолжил прерванный рассказ, хотя бы в конце которого по правилам диалога должна была последовать ответная реплика, Том украдкой поднял к нему взгляд, скользнул им по лицу, по плечам. Если смотреть объективно, отстранённо, то Владислав был не очень приятным, дело в чертах.
Круглое лицо с практически неисчезающим красным румянцем – особенность кровеносных сосудов плюс гипертония, настигшая два года тому назад. Глаза голубые, светлые. И коротко стриженые волосы тоже светлые, того цвета, который часто называют «прозрачным». Немало морщин, несмотря на относительно молодой возраст.
Чем дольше Том смотрел на него, тем сложнее было отвести глаза – взгляд прилипал, вставал на необъяснимый якорь, и тем меньше он его слышал.
Голубые глаза, светлые волосы, продольные морщины на лбу и носогубные сгладки. И едва-едва заметная щетина.
Льдисто-голубые глаза и светло-русые волосы. И возраст примерно сорок лет…
Сердце начало биться до мучительного ощутимо, и лицо вытянулось, и глаза раскрылись широко. Том не помнил лица голубоглазого, но на уровне неосознаваемых ассоциаций узнавал, а скорее чувствовал поразительное сходство Владислава с одним из своих мучителей. И от этого чувства было уже не избавиться, оно захватило, взбаламутило разум, сковало тело параличом.