Вечером 24 июля кавалерийская бригада Котовского вступила в пределы Галиции, с упорными боями пробиваясь в глубь Западной Украины. Бойцы проходили по Галиции и всюду видели следы недавних разрушений. Эту землю взрывали германские «чемоданы», здесь происходили ожесточенные бои с немцами. Поля Галиции пересекались далеко тянувшимися окопами. Жители сел, еще не опомнившиеся от боев империалистической войны, с боязнью встречали бойцов Красной Армии.
Бойцы знали, что к ним присматриваются из каждого окна. Всем своим поведением старались они рассеять страх населения.
Конники вели себя безупречно. Они смотрели на местных жителей не взором гордых завоевателей, а с приветливой улыбкой. Опровергая россказни ксендзов и кулаков, они объясняли, что красные пришли сюда воевать только с помещиками и буржуазией, пытавшимися задушить и залить кровью молодую страну Советов.
Немало бедняков добровольно вступало в ряды Красной Армии. И от этого еще сильнее разгоралась злоба польских буржуазных националистов и контрреволюционеров.
В часы привалов, под тенью столетних дубов и каштанов, во время переходов и особенно в бою командиры и бойцы то и дело вспоминали своего комбрига.
Котовский любил спать на открытом воздухе в саду, положив под себя попону; то останется ночевать с пулеметчиками, то заночует у артиллеристов, а утром первым подымется и пойдет соломинкой будить тех, кто любит поспать подольше. Разбудит всех и поведет с собой на пруд делать гимнастику.
Котовский знал каждого бойца бригады: откуда он родом, кто его родные, как ведет он себя в бою. В боях росла привязанность бойцов к комбригу.
…В один из походов, когда нестерпимо палил зной и все изнемогали от томящей жажды, бойцы наткнулись на лужу воды. Котовский подошел к ней только после того, как все бойцы жадными глотками утолили жажду. Отдуваясь и вытирая голову, покрытую потом, он пил последние мутные остатки влаги.
Во время походов Котовский часто ехал в строю и подолгу рассказывал бойцам о каторге, о своих побегах, о том, как работал он грузчиком и кочегаром…
…Однажды нужно было перерезать провода на телеграфных столбах.
— А ну, кто полезет? — спросил Котовский.
Бойцы пробовали взобраться на столб, но каждый раз срывались. Котовский рассердился:
— Я в ваши годы, знаете, как лазил!
Он спрыгнул с коня, обхватил руками ствол и начал взбираться наверх.
— Товарищ комбриг! Столб не выдержит!
Но Котовский был уже наверху. Оборвав провода, он смотрел сверху смеющимися глазами на бойцов.
Во время передышек, на досуге, Григорий Иванович любил возиться с детьми. Он набивал свои карманы сладостями и часто шел по улице, окруженный ребятишками, которым раздавал гостинцы.
В одном селе Котовский остановился в доме, где сразу же подружился с шустрым мальчуганом. Он возился с ним, высоко подбрасывал его, усаживал к себе на колени и раскачивал на носках. Мальчик так привязался к нему, что расплакался, когда «дядя» собрался уходить. В это время в хату вошел один из адъютантов и обратился к комбригу: — Товарищ Котовский!
Мать мальчика всплеснула руками. Она не знала, что этот военный, игравший с ее сынишкой, и есть Котовский. С изумлением смотрела она на него. А Котовский, держа ручонку ее сына в руке, важно прощался с ним.
— Боже мой! — заговорила женщина. — Ведь паны и нас и детей наших пугали, говорили, подождите, вот придет Котовский, всем задаст, со всеми расправится. И я своего мальчишку всегда страшила вами: «Не будешь слушаться — отдам тебя Котовскому», — говорила ему. А вот судьба свела, так ребенок от вас уходить не хочет. Я его пугала вами, а вы — вот какой!
Особенно любил Котовский подростков. Он заботился о них, как отец: одного мальчугана вся бригада называла «сынком Котовского».
…Как-то комбриг, проезжая через украинское село, обратил внимание на мальчугана-карлика. Мальчик оживленно что-то рассказывал окружавшим его ребятам, Котовский подъехал ближе и прислушался. Он решил посмотреть, в каких условиях живет этот мальчик, поразивший его своей рассудительной речью. Подъехав к грязной хатенке, Котовский переступил порог и увидел неприкрытую, безысходную нищету. Мать карлика была вдовой. Она осталась одна с многочисленными детьми. За ее юбку держалась маленькая девочка, тоже карлица. Мать рассказывала Котовскому о Фоме — так звали мальчика-карлика. Трудно ей было прокормить детей. Фома присутствовал при этом разговоре; он смотрел исподлобья то на военного в красных штанах, то на мать.