Тот от неожиданности отпрыгнул от него метра на полтора и, чуть не упавши, что-то сказал Табакову по-своему и убежал.
«Чего ж ты злой-то такой?» – спросил его Махоркин, стоявший с Чувашом на руках, опершись на стену «Цистерны».
«А не слышал? – Табаков приблизился к нему. – Подходил, говорит, мол, слюший у меня такой дочка – вах просто, танцуит, готоит, красаица не хуже самой Клэопатры!»
«А чего ж, товарищ Табаков, неужели спокойной жизни не хочется?»
«Пропади пропадом эта спокойная жизнь, к тому же, мне эти женщины уже вот так надоели, – он похлопал ладонью по шее. – Самому ли не знать?»
«Не знать, товарищ Табаков», – поглаживая Чуваша, ехидно улыбаясь и при этом посматривая куда-то в пол, ответил Махоркин, и чуток потоптался на месте.
«И правильно, – Табаков развернулся. – Меньше знаешь, как грится, крепче спишь. А сон, господин Махоркин, вещь приятная и очень даже полезная», – сказал Табаков акцентом доктора, подняв палец.
«А чего ж Вы тогда, товарищ Табаков, почти не спите?»
«Да тьфу на тебя, Махоркин!» – махнул рукой Табаков и пошёл прочь, мельком обернувшись на хихикающего Махоркина.
Жара стояла невыносимая, непривычная. Пот лился ручьём с лица Махоркина, он уже не опирался на «Цистерну», потому что та успела очень сильно нагреться. Конечно, пламя костра обжигало сильней, но и металл летательного аппарата был на уровне. Чуваш всё время стонал от того, что хотел пить, хотя только что вылакал целую миску.
Вагончик, в котором дальнобойщики отдыхали, был очень маленький, меньше даже чем кунг, но всё-таки два человека могли в нём поместиться. Кроме двух твёрдых кроватей (сволочи, не могли даже позаботиться о спинах уставших перелётчиков) и крохотного шкафчика для вещей, ничего не было. Возмутительно! Ни столика, хоть какого-нибудь, ни электрочайника, да Бог с ними, места бы хоть чуть-чуть побольше было. Хвала небесам, была розетка, пусть расшатанная и искрящая, но всё же розетка. Условия в этом вагончике были гораздо менее комфортными, чем в невероятно неуютной «Цистерне», хотя куда уж хуже?
У них была всего лишь неделя на отдых, мало, но что поделать. Да и перерывы между перелётами у них были краткосрочными. Табаков, наверное, и вовсе бы не отдыхал, это Махоркин выпросил у него хотя бы месяц. Ему, конечно, и с друзьями погулять хотелось и с бабами. За полнедели до вылета Махоркин приводил себя в порядок и ехал из Петербурга в Москву, а оттуда, уже вместе с Табаковым, на космодром, а с него на Венеру. И неделю венерианского отпуска тоже Махоркин выпросил, Табаков за два дня восстанавливался, это Махоркину надо было: туда пройдись, там прогуляйся, с тем повстречайся, к какой-нибудь (каждый раз новой) подружке на час-другой загляни, хотя тот тоже уже не маленький. Тридцать с фигом лет человеку, но вишь, не набегался ещё, а может, и к лучшему: энергичный человек Махоркин, не то что Табаков, личности разные, взгляды, интересы тоже, а как слаженно в одной команде работают, диву даёшься. Вот и Махоркин удивлялся, как его ещё Табаков не прибил, а Табаков мог.
Глава 4: Табаков
Был полдень, стояла прекрасная погода, но у Табакова день не задался с самого утра. Сначала он, вставая с кровати, наступил Татару на хвост, потом, вместо холодной бодрящей водички, случайно, по невнимательности, окатил себя кипятком.
Люся сидела на табуретке, облокотившись на стол. Грустная, как на похоронах, иногда на её белые щёки с еле заметными впадинками скатывалась чистая слеза, которую она даже не смахивала.
Когда она услышала вопль Татара, вздрогнула, а потом поняла, что проснулся её муж. Он вышел из их небольшой спальни, и она сразу же бросилась ему на шею, что-то громко причитая, пару раз она даже слегка ударила кулаком Табакова по груди, видимо, от злости на саму себя, и после улилась слезами.
«Наплюй ты на неё, – говорил Табаков, сидя с ошпаренным лицом, которое Люся ему заботливо чем-то мазала. – Сама знаешь, какой эта старая мымра бред несёт».
«Бред бредом, – отвечала заплаканная Люся. – Так ведь она его всем расскажет, а потом, в аккурат перед твоим прилётом Сергей заходил, про тебя спрашивал, ну и остался расспросить, как я тут одна. Так ведь то Зойка видела, а ты знаешь, что у Зойки язык без костей и голова без мозгов. Она ж ведь… Ой, опять, что будет-то, а?.. Ладно я, Бог со мной, а ты ведь в их глазах теперь кто? Олень слепой, придурошный!»
Да, в месте, где они жили, у Люси была дурная репутация. И непонятно от чего: то ли от того, что все ей завидовали, то ли от того, что сама Люся уж очень любила общаться с мужчинами. Друзей среди них у неё было много, друзей, но не более, при этом Табаков сам лично знал каждого из них, а с некоторыми, например, с Сергеем, так и вовсе в одном классе учился.