— Хочу, — сказал Корнев. — Но не так. Дайте мне десять минут и двух человек на подмогу — и я перестрою вам всё это.
— Что перестроите?
— Кого спасать первым.
И он начал.
Он не бросился к ближнему. Он пошёл по рядам — быстро, цепко, опускаясь на корточки на три секунды над каждым, и эти три секунды решали. Лоб — рука — пульс — рана. Этот — кровит сильно, но остановимо, ко мне немедленно, будет жить. Этот — в живот, твёрдый, безнадёжен, морфий и в сторону, не мучить, не тратить. Этот — кость, шок, но вытащим, второй очередью. Этот — уже всё, накрыть лицо. Этот — кричит громче всех, а у него царапина и испуг, отползёт сам.
— Что вы делаете? — Спивак шёл следом, и в голосе было и возмущение, и невольное узнавание.
— Сортирую. — Корнев не поднимал головы, его руки летали. — Раненых надо делить. На тех, кого спасу сейчас. На тех, кто дотерпит. И на тех, кому уже не помочь. И к последним — не подходить, как ни кричат. Иначе вы, спасая одного обречённого, теряете трёх, что встали бы. Это не жестокость, Спивак. Это арифметика. Это придумал Пирогов. Мы просто забыли.
Спивак остановился. Над полем выло, ухало, осыпался дальний разрыв. Старый военврач смотрел, как чужак в драной чужой одежде за пять минут навёл в его аду тот единственный порядок, которого аду не хватало.
— Пирогов, — повторил Спивак тихо. — В академии читал. А применить… — Он мотнул головой. — Сестра! Двух носильщиков доктору! Делать, что он скажет! Живо!
К Корневу уже пробилась Нина — нашла его в этом муравейнике, встала рядом, и руки её были готовы. А с другого края, протолкавшись, подошёл Гордеев с двумя бойцами:
— Доктор, командование доложился. Велели: раненых сдать сюда, группе — к ночи быть готовой. Прорыв нынче в ночь. — Он понизил голос. — А мы куда — с тобой или в строй?
— Гриша, Кочергин — сюда, к раненым, иначе погибнут на прорыве. Здоровые — в строй, к Зимину. — Корнев на секунду оторвался, глянул на старшину. — А ты, Степан Игнатьич, со мной побудь до ночи. Носилки таскать, держать, когда режу. Сильные руки нужны. Ночью разойдёмся.
Гордеев кивнул, скинул шинель, закатал рукава:
— Командуй, доктор.
И до самой темноты они работали — Корнев, Нина, Спивак, Гордеев и горстка сестёр, — и над полем собиралась армия, чтобы идти на прорыв, а здесь, под навесами, шла другая война, без выстрелов, и в ней Корнев впервые за всё время чувствовал себя не чужим. Здесь он был дома. Здесь он знал, что делать.
— Откуда вы взялись, доктор, — сказал ему Спивак под вечер, когда они на минуту отошли к котелку с водой. — Я сорок лет в медицине. Этих ваших приёмов — клапан на грудь, запись жгута, сортировка эта — я не знаю. А думал, знаю всё.
— Учился у хороших людей, — сказал Корнев.
— У очень хороших, — медленно проговорил Спивак, глядя на него. — Которые ещё, верно, не родились.
Корнев замер с кружкой у губ.
Спивак отвёл глаза, усмехнулся горько:
— Не пугайтесь. Я устал, брежу. Пейте воду. Ночь будет долгая.
Ночь была такая, что Корнев не мог потом вспоминать её связно. Память отказывалась складывать это в слова.
Армия уходила в темноту — на прорыв, и на поле, опустевая, оставались только они, госпиталь, тысяча с лишним раненых и горстка тех, кто не бросит. С запада и севера, куда ушли полки, всё гуще катился грохот: там начиналось. А под навесами, при свете коптилок и редких прикрытых фонарей, Корнев резал, зашивал, вправлял, перетягивал — без наркоза почти, под крики, в крови по локоть, час за часом.
Он не творил чудес. Чудес не было. Были простые, спасительные вещи, которых здесь не знали или забыли, и Корнев вбивал их в эту ночь, как гвозди.
— Жгут — время на лоб! — хрипел он сёстрам. — Шок — грей и не пои! В живот — ни капли воды, хоть на коленях просит! Этого не клади на спину, захлебнётся, — на бок!
Спивак работал рядом, на соседнем топчане из досок, и поначалу косился, а потом перестал. К середине ночи он уже коротко спрашивал через плечо: «Доктор, этого — куда?» — и делал, как Корнев говорил. Потому что у Корнева выходило. Потому что под его руками умирало меньше.
Привезли командира — батальонного, в бессознанке, бедро раздроблено, кровит из-под жгута, который кто-то наложил час назад и забыл. Нога уже сизая, мёртвая ниже жгута. Спивак потянулся за пилой — ампутировать.
— Стой, — сказал Корнев. — Жгут давно?
— Час с лишним, поди.
— Ослабь. Может, нога ещё жива выше, заберём меньше. — Он работал, говорил, не глядя. — И знаешь что, Спивак: после такого жгута, когда отпускаешь, в кровь идёт яд из задохшейся ткани. Сердце может встать. Поэтому — медленно. И камфору наготове. Понял?