Спивак понял. Они забрали не всю ногу — только стопу и часть голени, ниже того, что ещё можно было спасти, — и батальонный остался жить, и с одной ступнёй, но жить, а не умереть от яда на столе.
— Откуда вы это знаете? — Спивак вытер лоб запястьем, оставив бурую полосу. — Про яд из-под жгута. Это ж… это никто.
— После расскажу.
— «После», — эхом сказал Спивак. И вдруг, среди ночи, среди крови, отложил инструмент и взял Корнева за плечо мокрой рукой, и заговорил тихо, быстро, будто боялся не успеть: — Слушайте меня, голубчик. Я старый и я не дурак, и я вижу, кто вы. Нет, не говорите. Не надо. Я не знаю, как и откуда, и знать не хочу — мне страшно знать. Но вы за одну эту ночь спасли больше, чем я за неделю. И если завтра мы тут все ляжем — а мы ляжем, доктор, вы не хуже меня видите, нас обложили, — то хоть эти, кого вы вытащили, может, доползут до своих. Так вот. — Он стиснул плечо сильнее. — Учите. Слышите? Кого успеете. Сестру вашу, Нину, — она золото, я видел, как она схватывает. Всё, что знаете, — в неё, в других. Это останется. Мы — нет. А это — останется. Обещайте.
— Обещаю, — сказал Корнев.
И сдержал. Всю войну сдержит. Но этого Спивак уже не узнает.
К рассвету грохот на западе стал ближе. Прорыв захлебнулся не везде; кого-то отбросило назад, в кольцо. Раненые теперь поступали уже не от боя впереди, а от того, что кольцо наваливалось со всех сторон. Спивак, шатаясь, вышел из-под навеса, поглядел на сереющее, гремящее со всех румбов небо и сказал спокойно, буднично, как говорят давно решённое:
— Сегодня в ночь — второй прорыв. Последний. Кто на ногах — пойдут. — Он повернулся к Корневу. — Вы пойдёте, доктор. Вы и сестра. И заберёте с собой, кого сможете унести. А я останусь.
— Спивак…
— Останусь, — повторил старик, и в голосе не было ни капли страха, только усталая твёрдость. — С теми, кого не унести. Их нельзя бросить одних. Вы это знаете не хуже меня. — Он слабо улыбнулся. — Идите спасать тех, кто дойдёт. А я побуду с теми, кто нет. Каждому своё, голубчик. Каждому своё.
Немца притащили днём, перед вторым прорывом.
Двое бойцов из разведки выволокли его за шиворот к навесам и швырнули в грязь — молодого, лет двадцати, в серо-зелёной форме, без каски, с залитым кровью лицом и неестественно вывернутой рукой. Один из бойцов уже клацнул затвором.
— Тут раненых наших тыщи, а я на фрица бинты переводить буду? — Боец сплюнул. — К стенке его. Отойди, доктор.
— Стой. — Корнев перехватил ствол, отвёл в сторону, спокойно, но так, что боец не дёрнулся. — Дай гляну.
Он присел над немцем. Перелом предплечья, открытый. Рассечена бровь, оглушён. И — Корнев увидел на рукаве, на петлицах — это был не пехотинец. Санитарная сумка через плечо, змея и чаша. Санитар. Такой же, как Нина. Враг, пришедший на эту землю с оружием, — и одновременно мальчишка, который на своей стороне таскал с поля своих раненых.
— Он санитар, — сказал Корнев, не поднимая головы. — Безоружный медик.
— Он немец, — отрезал подошедший боец постарше. — Они в Минске госпиталь сожгли с ранеными. Они наших медиков на дорогах кладут пачками. Тебе их жалеть, доктор?
Вопрос повис. Вокруг собирались — бойцы, сёстры, подошёл хмурый Зимин. И Корнев понял, что отвечает сейчас не одному бойцу, а всем — и себе.
— Не жалеть, — сказал он, выпрямляясь. — Лечить. Это разные вещи. — Он обвёл их взглядом. — Я врач. Я не спрашиваю раненого, чей он, прежде чем зажать ему рану. Спрошу — перестану быть врачом. И вы, — он посмотрел на бойца, — перестанете быть теми, за кого воюете. Они жгут госпитали. Мы — не жжём. Вот этим мы от них и отличаемся. Этим и победим, между прочим.
Зимин — политрук, который по должности первый должен был требовать расстрела, — молчал, тёмными глазами глядя то на немца, то на Корнева. Потом сказал негромко, для всех:
— Доктор прав. Пленного — лечить, потом в особый отдел, по форме. Не звери. — И тише, Корневу: — Только быстро. И не на виду. Бойцам обидно, у многих семьи под немцем.
Корнев вправил руку, наложил шину, промыл бровь. Немец, очнувшись, смотрел на него дикими глазами — он явно ждал не этого. Корнев знал несколько фраз — реконструкторский немецкий, музейный, кривой, — и сказал, что мог:
— Ruhig. Arzt. Nicht schießen. Тихо. Врач. Не стреляю.
Немец сглотнул. И вдруг — то ли от потрясения, то ли от благодарности, то ли просто чтоб жить, — зачастил, мешая немецкий с десятком русских слов, цепляясь за рукав Корнева. Корнев улавливал одно из пяти. Но и этого хватило, чтобы похолодеть.
Немец говорил, что на северном направлении, куда ночью пойдёт прорыв, их не ждёт чистый коридор. Что там, на флангах горловины, заранее поставлены пулемёты и встала специальная команда — «Jagdkommando», охотничья команда, которая ловит выходящих из «котла». Что командует ею какой-то гауптман — немец назвал имя, и Корнев, переспросив, разобрал: «Майнхард». Гауптман Майнхард. Абвер. Что этот Майнхард не просто держит заслон — он охотится, выслеживает группы, что просачиваются, идёт по следу.