— Зачем мне это говоришь? — спросил Корнев по-русски, медленно. — Warum?
Немец посмотрел на него — на врага, который только что вправил ему руку вместо того, чтобы пристрелить, — и выговорил кривое, через силу, единственное, что объясняло всё:
— Du… Arzt. Ich… auch. Ты врач. Я тоже.
Корнев поднялся. Внутри было холодно и ясно. Северный коридор — ловушка. Там ждут. Там — Майнхард со своей охотничьей командой. Знание, которого не было ни у одного командира на этом поле, — у него было. И он не мог промолчать.
— Гордеев, — сказал он, отыскав старшину глазами. — Где Зимин? Надо к командиру. Срочно. Я знаю про ночной прорыв то, чего они не знают.
Глава 4
Цена одной ночи
Командира они нашли в перелеске, у штабной полуторки без бензина, превращённой в командный пункт. Немолодой полковник с серым лицом склонился над картой при свете коптилки; вокруг — несколько командиров, и у всех на лицах было одно: они уже знали цену тому, что предстоит.
Зимин доложил по форме: пленный санитар показал — северный коридор прикрыт особой командой, гауптман Майнхард, пулемёты на флангах, охота на выходящих.
Полковник поднял на Корнева тяжёлые глаза.
— Откуда у врача интерес к коридорам прорыва?
— Я допрашивал пленного, я знаю немецкий, — соврал Корнев ровно. — И я вам так скажу, товарищ полковник. На север ломить всей массой, в лоб, на пристрелянные пулемёты — это не прорыв, это бойня. Положат на флангах, в горловине, тысячами.
— А ты что предлагаешь, доктор? — Полковник не злился, ему было не до злости. Он спрашивал всерьёз — человек, которому нечего терять, готов слушать хоть чёрта.
И Корнев сказал. Коротко, по делу — то, что знал из будущего и чего здесь не знали: что лобовой удар в одну точку немец встречает плотным огнём, а вот несколько ударов сразу, в разных местах, малыми группами, ночью, тихо, без «ура» до последнего, — растаскивают огонь, и часть просачивается там, где не ждут. Что главное — не сбиваться в толпу, толпа на пулемёте гибнет вся; идти рассыпавшись, перекатами, по低ому, по оврагам, по руслам ручьёв, куда пулемёт не достаёт.
— Не одной колонной на север, — закончил он. — А растечься. Несколькими ручьями. Часть — на север, отвлечь. А основным — забирать левее, на северо-запад, через болото у ручья. По болоту пулемёты не поставишь, и охотники туда не сунутся. Грязно, мокро, тяжело — зато живо.
Командиры молчали. Полковник долго смотрел на карту, на тонкую синюю жилку ручья, уходящую в болото на северо-запад.
— Болото, — сказал он наконец. — Распутица. Утопнем, потонет последнее, что на колёсах.
— Колёсное всё одно бросать, товарищ полковник, — тихо сказал Корнев. — Бензина нет. Снарядов нет. Спасать надо людей, а не колёса. Люди по болоту пройдут. А по сухой дороге на север — лягут.
Старый полковник поднял голову, и в его серых глазах Корнев увидел то, что видел у Спивака, у Гордеева, у Веденеева, — узнавание. Не «кто ты», а «ты знаешь, о чём говоришь».
— Лихой ты врач, — сказал полковник. — Где воевать учился?
— Жизнь научила.
— Жизнь… — Полковник снова склонился над картой. Потом, не оборачиваясь, командирам: — Перекроить порядок прорыва. Отвлекающий удар — на север, как немец ждёт, добровольцами. Основными силами — на северо-запад, через болото у ручья. Группами. Тихо. Сигнал — две красные. Выполнять.
Они вышли из перелеска в сырые сумерки. Поле в последний раз жило перед ночью: жгли последние документы, прощались, кто-то писал записку и совал в гильзу, кто-то молился, кто-то точил штык. Гордеев нагнал Корнева, пошёл рядом.
— Ты что там полковнику напел, доктор? — спросил он тихо. — Я в дверях стоял, слышал краем. Про болото, про ручьи.
— Дорогу напел. Которой меньше народу ляжет.
Гордеев помолчал.
— А Спивак? — спросил. — Старик-то.
— Остаётся. С теми, кого не унести.
Гордеев кивнул — он понимал, что это значит, без слов. Они шли через поле, мимо тысяч людей, которым через несколько часов идти в темноту на пулемёты, и Корнев знал про эту ночь то, что знал, и впервые это знание было не только горем. Он переломил коридор. Он не спасёт всех — всех не спас никто, и он не спасёт. Но тех, кто пойдёт северо-западом, через болото, вместо северной дороги, — будет больше. Считаными тысячами, может. Он сдвинул эту ночь. Чуть-чуть. На несколько тысяч жизней.