Лагода смотрел на него — долго, молча, и в умных глазах боролись профессиональное недоверие и что-то ещё, против воли, какая-то жадная, человеческая, измученная надежда услышать наконец, что всё будет хорошо.
— Ты так говоришь, — сказал он тихо, — будто своими глазами видел.
Корнев промолчал. На западе, ровно и тяжело, громыхало — немец копил силы для последнего рывка на Москву. Через несколько дней он рванёт. И начнётся самое страшное.
— Скоро проверим, товарищ капитан, — сказал Корнев. — Очень скоро.
Глава 8
Шестое декабря
Немец рванул пятнадцатого ноября — в точности тогда, когда Корнев сказал Лагоде у печурки.
Мороз сковал распутицу, дороги встали, и по этим дорогам, по схваченной железной коркой земле, пошли танки — последним, отчаянным рывком на Москву, до которой оставалось всего ничего. Фронт застонал и подался. И в дивизионный медсанбат хлынуло такое, что трое суток под Вязьмой показались Корневу разминкой.
Раненых везли валом — на полуторках, на санях, на собственных ногах, ползком. Морозные, обмороженные, обожжённые танкисты, иссечённые осколками пехотинцы. Палаток не хватало, клали в избах, в сараях, на соломе во дворах под навесами. Корнев, Брагин, Нина, сёстры работали круглые сутки, спали стоя, по очереди, по двадцать минут. И всё равно не успевали.
Корнев держал сортировку железной рукой — это была единственная плотина, отделявшая медсанбат от полного хаоса. Без неё захлебнулись бы, тратя последнее на безнадёжных и теряя тех, кого можно спасти. С ней — медсанбат, перегруженный втрое, всё-таки работал, всё-таки вытаскивал.
— Этого — первым, кровит! Этого — греть, ждёт! Этого — морфий и не мучить, всё… Нина, столб, держи давление, я зашиваю!
На третий день немецкого наступления привезли его — Гордеева.
Корнев увидел знакомый полушубок на санях и похолодел раньше, чем разглядел. Старшина был жив — в сознании, серый, в крови, с раздробленной осколком левой кистью и распоротым боком. Его рота держала высоту трое суток и почти вся легла, а сам он, расстреляв всё, выводил последних, когда накрыло миной.
— Доктор… — выдавил Гордеев, когда Корнев склонился над ним. — Тайну… стерёг. До конца стерёг.
— Молчи, дурак. — У Корнева перехватило горло, но руки уже работали, холодно и точно, как всегда. — Молчи и не вздумай помирать. Я тебе не разрешаю. Слышишь? У нас с тобой уговор — войну вместе пройти. До Берлина. Не отвертишься.
Бок был страшен на вид, но не смертелен — осколок прошёл вскользь, не задев нутра. А вот кисть… Кисть Корнев спасти не смог всю. Два пальца забрал — размозжённые, нежизнеспособные, — но ладонь, но три пальца, но саму руку сохранил, и сохранил так, что она будет держать и ложку, и винтовку. Он бился над этой рукой дольше, чем позволяла сортировка, дольше, чем имел право, — потому что это была рука Гордеева, и впервые за всё время он позволил себе чуть-чуть нарушить собственное железное правило. Совсем чуть-чуть. Ради единственного человека, который знал, кто он.
— Жить будешь, — сказал он, закончив. — И рука будет. Кривая, без двух пальцев, но твоя, рабочая. Повоюешь ещё, Степан Игнатьич.
Гордеев слабо усмехнулся серыми губами:
— А то. Мне ж с тобой до Берлина. Уговор.
Его уложили в избу, к тяжёлым. А Корнев вернулся к столу, потому что поток не иссякал, и за Гордеевым были другие, и за теми — другие, и не было этому конца.
К вечеру в медсанбат влетел верховой, осадил коня, заорал:
— Где командир⁈ Немец прорвался у Сухарёва! Танки! Идут на тылы! Медсанбату — сворачиваться, отходить, живо!!
Корнев выпрямился у стола, с руками по локоть в крови, и в одну секунду оценил то, что было: триста с лишним раненых, половина нетранспортабельных, треть лежачих; десяток саней и две полуторки; немецкие танки — в нескольких верстах и идут сюда; и темнеет.
Свернуться и отойти за час, вывезя три сотни раненых на десятке саней, — невозможно. Бросить нетранспортабельных — немыслимо.
Значит, надо было сделать невозможное.
— Брагин! — Корнев уже отдавал команды, и голос был тот, которому подчиняются. — Грузить лежачих, тяжёлых — в первую очередь, на всё, что на колёсах и полозьях! Ходячих — на ноги, сами пойдут! Нина — раненых в кучу не сбивать, выводить колонной по дороге на восток, я догоню! Гриша — ко мне!
— А ты, доктор⁈ — крикнул Брагин.
Корнев уже срывал с гвоздя свой MP-40, который не сдал даже военврачом — выпросил, оставил при себе, чуя, что пригодится.
— А я задержу танки, — сказал он. — Сколько надо, чтоб вы ушли.