Задержать танки. Военврачу. С автоматом и горсткой ходячих раненых.
Безумие. Но Корнев знал то, чего не знал паникующий верховой: танки без пехоты в сумерках, в незнакомом тылу, по узкой дороге между лесом и оврагом — не лавина, а слепые, осторожные, уязвимые машины. Их не надо подбивать. Их надо заставить остановиться, развернуться в боевой порядок, ждать пехоту, нащупывать — а каждая минута их осторожности — это сани с ранеными, уходящие на восток.
— Гриша, кто из ходячих стрелять может — ко мне, человек десять, с винтовками, и гранаты все, что есть в медсанбате, тащи! — командовал Корнев на бегу. — Бутылки с горючкой на складе ГСМ были — все сюда!
Собралось их пятнадцать. Легкораненые — кто с рукой на перевязи, кто с забинтованной головой, кто хромой. Не бойцы — обломки. Но в руках у них были винтовки, а в глазах, когда Корнев коротко объяснил задачу, появилось то, что дороже умения: они поняли, что прикрывают своих, тех, кто лежит на санях и не может за себя постоять.
Корнев расставил их там, где сама земля воевала за него: на повороте дороги, зажатом лесом и оврагом, где танки пойдут гуськом и не развернутся. Не в лоб — по сторонам, в засаде, в кустах. Бутылки и гранаты — на головную машину, чтоб встала и закупорила дорогу остальным. Стрелков — бить по смотровым щелям и по пехоте, если появится.
— Главное — не геройствовать, — втолковывал он. — Подбили головной, обстреляли — и сразу назад, перебежками, к медсанбату, на восток. Наша задача не умереть тут, а время купить. Час продержим — все наши уйдут. Поняли? Живыми уходить, парни. Это приказ.
Танки пришли в сумерках — три, осторожно, ощупывая дорогу. Без пехоты, как Корнев и рассчитывал: прорвались наспех, оторвались от своих. Головной полз к повороту, водя стволом, слепой в темнеющем лесу.
Корнев пропустил его на поворот, в самую теснину. И когда машина поравнялась — Гриша, по его команде, метнул из кустов бутылку. Полыхнуло по моторной решётке. Танк дёрнулся, попятился, развернулся поперёк — и встал, объятый огнём, закупорив дорогу. Второй ткнулся в первый, заметался в теснине, не в силах обойти. И тут ударили винтовки — со всех сторон, из темноты, по щелям, по броне, создавая то, что и нужно было создать: ощущение, что в лесу засел не медсанбат с костылями, а крепкий, злой заслон, который держит дорогу.
Танкисты сделали ровно то, что делает любой осторожный командир на их месте: встали. Закрылись. Стали ждать пехоту и бить из пушек по кустам наугад, не суясь вперёд в темноту, где, как им казалось, засада. Снаряды рвали лес, валили деревья — но не двигались на восток, по дороге, по которой уходили сани с ранеными.
Корнев держал их сорок минут. Перебегал с фланга на фланг с автоматом, бил короткими то отсюда, то оттуда, не давая немцам понять, сколько их на самом деле. Двоих своих он потерял — пожилого бойца с забинтованной головой накрыло снарядом, и молоденького, хромого, срезало пулемётной очередью с танка. Корнев видел это и отрубал, как привык, потому что вокруг были ещё живые, которых он обязан был увести.
Когда сзади, со стороны медсанбата, Нина махнула условным сигналом — все ушли, дорога пуста, последние сани за поворотом, — Корнев дал команду:
— Отход! Перебежками, к лесу, на восток! Раненых тащить, своих не бросать! Пошли, пошли!
Они оторвались в темноте, растворились в лесу, унося двоих своих убитых и одного раненого, и танки остались на дороге — палить в пустые кусты, ждать пехоту, которой не было, и потерять в этой осторожности тот самый час, что спас три сотни раненых.
Уже в лесу, нагнав хвост уходящей колонны, Корнев услышал, как Гриша, идущий рядом, тяжело дыша, проговорил с каким-то детским изумлением:
— Батя… мы танки остановили. Полтора десятка калек — три танка. Я ж стрелять-то толком…
— Не калеки, — сказал Корнев, оглядываясь на зарево горящего танка за лесом. — Бойцы. Которые своих не бросили. — Он положил руку мальчишке на плечо. — Запомни этот день, Гриша. Когда тебе будет совсем тяжело — вспомни, как ты с перевязанной рукой три танка завернул. И поймёшь, что можешь всё.
Колонна уходила на восток, в морозную ночь, увозя три сотни спасённых раненых. А позади, на западе, горел немецкий танк и догорал ноябрь сорок первого — самый страшный месяц, самый край, дальше которого немца не пустят.
Корнев это знал. До декабря оставались считаные дни.
Дивизия отошла на новый рубеж и встала намертво.
Дальше отходить было некуда — за спиной была Москва, совсем близко, в нескольких десятках вёрст, и это чувствовали все, без приказов и сводок. Отступать кончилось. Здесь стояли насмерть.