Капля за каплей. До самого Берлина.
Глава 10
Ржевский выступ
Наступление, как всякое наступление, кончилось там, где кончились силы.
К концу января дивизия выдохлась. Растянулись тылы, отстала артиллерия, поредели батальоны — в ротах оставалось по два-три десятка вместо ста с лишним. А немец, отойдя на заранее подготовленный рубеж, опомнился, подтянул резервы — и ударил в ответ.
Корнев почуял беду раньше, чем пришёл приказ. Утром на западе загудело не так — гуще, ближе, с характерным лязгом, который ни с чем не спутаешь.
— Танки, — сказал он Гордееву, оказавшемуся в тот день при медсанбате с поручением из штаба. — Много. Немец контратакует.
Гордеев вслушался, помрачнел:
— И по нашему растянутому флангу, похоже. Где рота моя… — Он уже застёгивался. — Доктор, плохо дело. Если он фланг продавит — отрежет передовые. И тебя с твоими подвалами в первую голову.
Немец продавил.
К полудню стало ясно: контрудар пришёлся в стык, немецкие танки с пехотой прорвали жидкую оборону на фланге и пошли в тыл наступавшим, сворачивая всё на своём пути. Передовые части дивизии оказались под угрозой окружения — того самого, из которого Корнев три месяца назад выводил людей. Только теперь — наоборот, теперь окружали наших, рвущихся вперёд.
Медсанбат, выдвинутый за наступлением далеко вперёд, разом оказался почти на острие немецкого контрудара.
— Сворачиваться! — Брагин уже метался по избам. — Раненых грузить, отходить на восток, живо, пока дорогу не перерезали!
Повторялось ноябрьское — но хуже. Тогда они отходили от наступающего немца на своей земле, к Москве, имея за спиной всё. Теперь они были на острие, в мешке, который захлопывался, с сотнями раненых и одной дорогой назад, по которой уже бил немецкий передовой отряд.
Корнев действовал как тогда — холодно, быстро. Грузить тяжёлых первыми, ходячих на ноги, колонну — на восток по единственной дороге. Но дорога простреливалась: немецкие танки вышли к ней с фланга, у деревни Лужки, и держали под огнём, отрезая отход.
— Не пройдём по дороге, — сказал Гордеев, вернувшийся из разведки, чёрный. — У Лужков два танка и пехота, бьют вдоль. Сунемся колонной с ранеными — всех на дороге и положат.
Корнев смотрел на карту, на единственную дорогу, на деревню Лужки, перерезавшую её, и думал — не как военврач, как тот, кем приходилось быть всё чаще.
— Значит, не по дороге, — сказал он. — В обход, лесом, по целине. Сани пройдут, где машина встанет. — Он ткнул в карту. — Вот, балкой, на Сухарёво, крюк, но в стороне от танков. А чтоб они за нами не увязались и колонну не догнали — их надо у Лужков задержать. Прижать к деревне, чтоб думали — тут оборона, тут на них пойдут, и не до колонны им стало.
— Опять задерживать, — мрачно сказал Гордеев. — Кем? Калеками, как в ноябре?
— Мной, — сказал Корнев. — И добровольцами. Дай мне взвод прикрытия и противотанковые гранаты, если есть. Уведи колонну балкой. Я придержу немца у Лужков, сколько надо, и уйду следом.
— Нет, — отрезал Гордеев. — В этот раз — я. — Он смотрел жёстко. — Ты, доктор, врач. Тебя на прикрытие пускать — преступление, ты в тылу сотни спасёшь, а тут один ляжешь. Колонну с ранеными по балке поведёшь ты — там твои руки нужны, раненые в дороге мрут. А немца у Лужков придержу я, с бойцами. Моё это. Солдатское. — Он усмехнулся знакомо. — Не спорь. Я тебе раз жизнь доверил с тайной своей — теперь ты мне доверь. Уведи людей. А я догоню.
И Корнев, скрипнув зубами, согласился. Потому что Гордеев был прав — каждый на своём месте спасал больше. И потому что спорить с Гордеевым, когда тот так смотрел, было нельзя.
— Догонишь, — сказал Корнев. Не вопрос — приказ себе и ему. — Слышишь, Степан Игнатьич? Догонишь. У нас уговор — до Берлина. Не вздумай.
— Догоню, — сказал Гордеев. И ушёл, забрав взвод, к Лужкам, навстречу танкам.
А Корнев повёл колонну — сотни раненых, медсанбат, Нину, Гришу — балкой, по целине, в обход, на Сухарёво, к своим. И всю дорогу за спиной, у Лужков, гремел бой: Гордеев держал. Прижал немца к деревне, не дал кинуться вдогон, разменял свой взвод на сотни жизней, ползущих сейчас по балке к спасению.
Колонна вышла. К ночи дотянули до Сухарёва, до своих, выскользнув из захлопывавшегося мешка. Все сотни раненых — вышли.
А Гордеев не догнал.
Гордеева принесли под утро.
Его вынес на себе один из бойцов прикрытия — двое уцелели из всего взвода, задержавшего немца у Лужков. Старшина был жив, но Корнев, едва глянув, понял: на этот раз чуда не будет легко.
Осколок в грудь, навылет, и Корнев услышал то, чего боялся, — клокотание, розовую пену. Лёгкое. И крови он потерял много, пока его несли по морозу восемь вёрст.