Корнев думал недолго. Послезнание — он знал, как ловили вражескую агентуру потом, к чему пришла контрразведка к концу войны, о чём писали уже в его время. И кое-что из этого можно было принести сюда, на три года раньше.
— Передатчик, — сказал он. — Агент должен выходить в эфир — иначе зачем он. А рация в эфире — это пеленг. У вас есть, чем запеленговать?
— Есть приданные, из армии. Но он хитрый, выходит коротко, с разных мест, не поймаешь.
— Значит, надо, чтоб он вышел тогда, когда нам надо, и оттуда, откуда нам надо. — Корнев уже видел схему. — Подбрось ему приманку. Дезинформацию, такую, чтоб он не мог не передать срочно. Например — «слух», что в такую-то деревню в такой-то час прибывает крупный штаб или эшелон с особым грузом. Он клюнет — про такое надо доносить немедленно. Выйдет в эфир в известное тебе время. А ты в этот час всеми пеленгаторами — на него. Засечёшь точку. И возьмёшь.
Лагода смотрел на него, и в глазах разгоралось профессиональное удовольствие охотника, которому показали верный ход.
— А ведь сработает, — сказал он медленно. — Сами выманим в эфир… — Он усмехнулся. — Доктор, ты где этому учился? Не отвечай. Знаю — «после расскажешь». — Он поднялся. — Делаем. Приманку я состряпаю. А ты мне ещё одно скажи: если возьмём агента живым — что с ним? Расколется?
— Возьмёшь живым с рацией — это, капитан, дороже самого агента, — сказал Корнев. И принёс ему ещё одно знание из будущего, главное: — Не спеши его к стенке. Перевербуй рацию. Пусть передаёт дальше — но то, что ты ему продиктуешь. Майнхард будет думать, что у него тут глаза, а глаза эти будут наши. Будешь кормить его ложью, водить за нос, подсовывать, что тебе выгодно. Это, капитан, дороже десяти расстрелянных агентов. Радиоигра называется.
Лагода замер.
— Радиоигра, — повторил он тихо, будто пробуя на вкус слово, которого ещё не было. — Его же передатчиком — против него же… — Он посмотрел на Корнева почти с suеверным уважением. — Доктор, я тридцать раз себе сказал не спрашивать, кто ты. И тридцать первый раз хочу спросить. — Он махнул рукой. — Ладно. Не отвечай. Идём ловить твоего Майнхарда.
Приманку Лагода состряпал тонко.
Через «случайные» разговоры, через подставных, через нарочно оброненное при ненадёжных людях пошёл слух: в деревню Климово в ночь на пятнадцатое прибывает штаб с важной персоной и охраной, готовится что-то крупное. Приманка была такая, что вражеский агент не мог её не передать немедленно: упустить такое — провал для шпиона.
И в ночь на пятнадцатое, в условленный час, эфир ожил. Передатчик заработал — коротко, торопливо, из точки, на которую разом навелись три пеленгатора. Точка сошлась: окраина села, изба ездового из обозной роты, тихого, незаметного мужичка, на которого никто бы и не подумал.
Взяли его на передаче — с рацией, с шифроблокнотом, с наушниками на голове. Не дали ни выстрелить, ни проглотить ничего, ни ключ дёрнуть условным сигналом тревоги. Лагода всё рассчитал по Корневу — взять чисто, живым, с работающей рацией.
Корнев при допросе не был — не его дело. Но Лагода рассказал потом, у печки, негромко, со злым удовлетворением:
— Раскололся. Куда денется — взят с поличным, с рацией в руках. Завербован в плену осенью, заброшен через линию, осел ездовым — кто на обозного мужичка подумает. И ведёт его, доктор, — Лагода посмотрел на Корнева, — ведёт его майор Майнхард. Уже майор. С той осени, как ты ему под Вязьмой насолил, в гору пошёл, абверкоманду получил, теперь сеть тут вяжет. — Он усмехнулся. — А мы ему эту сеть сейчас и распустим. По твоему рецепту.
Радиоигру повели осторожно. Перевербованный ездовой — теперь под Лагодой, под дулом, но живой и потому старательный — продолжал выходить в эфир, передавая то, что диктовал Лагода. Майнхард получал «донесения» от своего агента — и не знал, что агент давно наш, и что каждое слово, что идёт к нему через линию, сочинено в избе особого отдела.
Сначала кормили мелочью — правдоподобной, проверяемой, чтоб Майнхард поверил. Потом — дезинформацией покрупнее: ложными сведениями о передвижениях, о сосредоточении там, где его не было, о планах, которых не существовало. И Майнхард — умный, осторожный Майнхард — клюнул, поверил своему «глазу» в советском тылу.
— Сегодня он по нашей наводке самолёты послал бомбить пустое поле, — рассказывал Лагода через неделю, и в голосе была охотничья радость. — Сосредоточение, мол, танковое. А там — пусто, мы три макета фанерных поставили. Отбомбился по фанере. — Он засмеялся коротко, зло. — Майнхард по фанере бомбит, доктор! Тот самый Майнхард, что нас на болоте у Вязьмы чуть не положил. Это ты ему устроил. Своей головой.