Он отполз на своё место. А Корнев остался сидеть в темноте, у троих раненых, с трёхлинейкой поперёк колен, и думал коротко, без длинных слов, одно: послезавтра — Богородицкое. И он сделает всё, чтобы этих одиннадцать стало не семеро, как было бы без него.
Хоть на одного, да больше.
Глава 2
Сортировка
Утром Корнев попросил показать ему всё.
Нина высыпала содержимое санитарной сумки на расстеленную плащ-палатку, и у Корнева сжалось внутри — как сжималось в первый год в приёмном, когда привозили больше, чем он мог спасти.
Бинты — мало, штук десять, половина нестираных. Йод — на донышке пузырька. Несколько ампул: камфора, кофеин. Пакет белого порошка. Морфий — четыре ампулы, завёрнутые в тряпицу отдельно, как святыня. Жгут резиновый — один. Ножницы, пинцет, иглы с суровой ниткой. И всё.
— Это что? — Корнев тронул пакет с порошком.
— Стрептоцид. — Нина сказала это с уважением, почти с нежностью. — Военврач говорил — на раны присыпать. Только мало, берегу.
Стрептоцид. Сульфаниламид. Первое в мире лекарство против заражения — то, за что недавно дали Нобелевку, то, что здесь, в этой грязи, на вес золота. И почти никто не умеет им толком пользоваться.
— Беречь правильно, — сказал Корнев. — Но беречь с умом. Смотри. — Он сел напротив, и Нина подобралась, как на уроке. — Чистый порез, царапину — не трогай, заживёт само, зря не сыпь. А вот сюда, — он кивнул на бедро Кочергина, на рваную, грязную рану, — сюда, где рвань, грязь, глубоко, где иначе через двое суток газовая гангрена и человек сгниёт заживо, — вот сюда. Поняла принцип? Не на всё. На то, что иначе убьёт.
Нина смотрела на него, и в её взрослых глазах было то, чего он давно не видел в глазах вокруг, — голая надежда. Что вот пришёл человек, который знает, и теперь будет чуть легче.
От этой надежды ему стало тяжелее, чем под штыком.
— Запоминай дальше, — сказал он, чтобы не молчать. — Жгут. Главное, что про него никто не помнит: время. Затянул — заметь час. Полтора часа — край, потом ослабляй на минуту, кровь пустить, иначе нога отомрёт. И пиши прямо на лбу раненому, химическим карандашом: «жгут», и время. Чтоб следующий, кто его примет, знал.
— На лбу? — Нина моргнула.
— На лбу. Бинт собьётся, бумажка потеряется, а лоб с человеком. — Он усмехнулся. — Дико звучит, привыкнешь.
Гордеев, сидевший поодаль и чистивший затвор, хмыкнул, не поднимая головы:
— Слышь, лекарка. Учись. Доктор дело говорит, хоть и чудной.
Корнев показал ей ещё одно — то, на что здесь махнули рукой от безнадёги: чистоту. Велел собрать всё, что годится на повязки, и выварить в котелке над тем огнём, что развели для кипятка. Руки мыть перед перевязкой — не споласкивать, а тереть, до скрипа, кипячёной водой с золой вместо мыла. Инструмент — в кипяток.
— Микробов не видать, — сказал он, заметив сомнение в её взгляде. — А они есть. От них раненых мрёт больше, чем от самих ран. Чистота — это, Нина, половина медицины. Бесплатная половина. Грех ею брезговать.
Она кивнула — серьёзно, накрепко, как заучивают молитву. И Корнев понял: вот оно. Не он один здесь, не его две руки. Он передаёт. То, что он скажет ей сейчас, она понесёт дальше — на годы, на всю войну, через тысячи рук, которых он не увидит.
К полудню он осмотрел всех. Гриша держался — рана не гноилась, восемнадцатилетний организм тащил сам; довезти бы до настоящего хирурга — будет жить. Кочергин с перетянутой ногой — стабилен. У двоих — потёртости, чирьи, у одного начинавшийся бронхит; мелочь, но Корнев и это не оставил: в окружении любая мелочь дорастает до смерти.
Зимин, политрук, подсел к нему, когда Корнев домывал руки.
— Откуда вы такой, товарищ Корнев? — спросил тихо, без нажима. — Бойцов лечите, как профессор. А обмундирование — чужое, документов нет. Я обязан спросить. Должность такая.
— Должность понимаю, — сказал Корнев спокойно. — Контузия, потеря документов, отбился от медсанбата. Всё, что есть. Хотите — не верьте. Но раненых я вам лечу настоящих и по-настоящему. Это проверить легко.
Зимин помолчал, глядя на него тёмными усталыми глазами учителя, привыкшего читать, кто врёт, а кто нет.
— Лечите, — сказал он наконец. — А я погляжу. — И, поднимаясь, без угрозы, просто как факт: — Время сейчас такое, товарищ доктор. На всех чужих смотрят в три глаза. Не обессудьте.
К вечеру вернулась высланная Гордеевым разведка — двое бойцов, мокрые, злые.
— Степан Игнатьич, наши собираются, — доложили шёпотом. — Вёрст за десять, у Богородицкого. Сила там — тьма народу, армии целые. Говорят, на прорыв пойдут. Не нынче-завтра.
Гордеев глянул на Корнева через костёрчик. Долгим взглядом. «Послезавтра пойдут на прорыв, на север и на запад», — сказал ему доктор вчера, ниоткуда. И вот.