— Собираемся, — сказал Гордеев, вставая. — Ночью идём к своим. Раненых — нести. Доктор, твои подопечные дорогу выдержат?
— Выдержат, если нести грамотно, — сказал Корнев. — Покажу как.
— Тогда с богом. — Старшина закинул винтовку за спину и в темноту, на запад, где гудело: — К Богородицкому.
Шли всю ночь.
Гордеев вёл — по чутью, по приметам, в обход дорог и деревень, и Корнев шагал за ним след в след, неся передний конец Гришиной волокуши. Лес был чёрный, мокрый, полный чужих звуков: где-то справа, далеко, ухало, слева вспыхивали и гасли ракеты, подсвечивая тучи мертвенным белым. Кольцо сжималось. Они шли внутри него, к горловине, где собиралась армия, чтобы эту горловину прорвать.
Под утро лес кончился — впереди легла дорога.
Грейдер, разбитый, в лужах, тускло блестящих под небом. За ним — снова лес, и там, дальше, у Богородицкого, гудело и копилось. Дорогу надо было перейти. Другого пути не было.
Гордеев поднял кулак — стой. Все залегли. Старшина долго слушал, нюхал воздух, как зверь. Потом шепнул Корневу, легшему рядом:
— Чисто вроде. Перебегаем по двое, волокуши — посерёдке. Я первый.
И в этот момент к ним из темноты, слева вдоль опушки, вышли люди. Свои — Корнев увидел шинели, каски, услышал русское вполголоса. Десятка полтора. Тоже окруженцы, пробиравшиеся к своим. Вёл их командир — молодой, лет двадцати трёх, два кубика в петлицах, лейтенант.
— Кто такие? — выдохнул он, опускаясь рядом с Гордеевым.
— Старшина Гордеев, остатки роты. Раненые при нас.
— Лейтенант Веденеев. — Молодой командир глянул на дорогу, на ту сторону. — Нам туда же. Давайте вместе, старшина, вместе сподручнее. Только быстро, светает.
Тридцать человек. Слишком много для тихого перехода — Корнев это понял раньше, чем сообразил почему. Двадцать первый век, инструктор на полигоне, голос в голове: «Большой группой через открытое — не суйся, нарвёшься». Он тронул Гордеева за локоть:
— Не все разом. Заслон могут держать. Перебегать малыми, по три, с разрывом.
— Лейтенант командир, ему решать, — буркнул Гордеев, но в голосе было согласие.
Веденеев колебался секунду. И эта секунда решила — не за него.
С той стороны дороги ударил пулемёт.
MG-34 — Корнев узнал его по звуку, по бешеному, рвущему темп, ни с чем не сравнимому стрёкоту, прежде чем понял, что узнал. Заслон. Немцы держали дорогу, ждали, дали втянуться и ударили в упор, наискось, кинжально, с заранее пристрелянной позиции на той стороне, от сгоревшего сарая.
Темнота лопнула. Трассы пошли низко, на уровне колена, кося камыш у обочины и людей за ним. Кто-то закричал. Передние из веденеевской группы, уже выскочившие на грейдер, упали — не залегли, упали.
— Назад! В лес! — рвал глотку Веденеев. — Прикрыть ра…
Его срезало на полуслове — Корнев увидел, как лейтенанта швырнуло, развернуло, бросило в кювет.
Доли секунды. Корнев действовал, не думая, потому что думать было некогда — было только то, что вбито намертво: вспышка пулемёта — вон она, от сарая, ритмичная, и пулемётчик прикован к ленте, к сектору. Залёг за бугром у дороги Гриша на волокуше; рядом Нина, вжавшись; Гордеев бьёт из винтовки на вспышку, но винтовка против пулемёта — что комар.
— Гордеев! Дегтярь у кого⁈ — крикнул Корнев.
— У Сёмина! — Старшина мотнул вбок.
Корнев перекатился к Сёмину — тот лежал с ручным пулемётом, дрожащими руками не попадая диском. Корнев выдрал у него ДП, лёг, упёр сошки в бугор. Он знал эту машину — разбирал на спор, на реконструкции, вслепую. Прицел — на вспышку, поправка на темноту, чуть выше. Очередь. Короткая, на три патрона, как учили, не поливом. Ещё. Ещё.
Немецкий пулемёт у сарая захлебнулся.
Не навсегда — Корнев знал, что не навсегда, что там сейчас меняют позицию или заводят второй номер. Но эти несколько секунд тишины — это были жизни.
— Тащи всех в лес, живо! — заорал он, не отрываясь от прицела. — Раненых — первыми! Я держу!
И они потащили. Гордеев — Гришу, Нина — Кочергина, бойцы — кого успели подхватить. Корнев бил короткими по сараю, не давая немцу высунуться, пока последний из живых не скатился в чёрный лес. Потом сам, выдернув сошки, рванул следом, петляя, и трассы шли за ним, рубя ветки над головой, и одна обожгла плечо — вскользь, по касательной, как кнутом.
В лесу, в сотне шагов, в первом же овраге, они рухнули. Отдышаться. Пересчитаться.
Из тридцати, что были у дороги пять минут назад, осталось двадцать с небольшим. Кого недосчитались — те остались лежать на грейдере, в свете занимающегося серого утра, и помочь им было нельзя.