— Я от своей стороны никого не гоню, Захар. Хочешь остаться, милости просим, в крепости всегда дело найдется. Будешь бездельник, впроголодь жить станешь, найдешь себе дело, так и бед знать не будешь. Вон у меня и курная уголь жжет, и кузня, и стекольный завод, и стены вот уж в четверть возвели.
— В моих краях так разумеют, что кузнец это тот, что железо мнет да соху кует. Оружейник тот, кто соху мнет да мечи кует, но, а тот, кто мечи мнет да оковы кует, тот у нас коварем зовется.
— Этот ты к чему, Захар Семясейный? Не хочешь ли сказать, что я силой на своей крепости народ неволю⁉
— Большое лихо ходит тихо, — ответил Захар уклончиво, разглядывая опустевшим, безразличным взглядом крыльцо моего дома.
— Мало тебе Захар, что батюшку Аредом ославили на всю мещеру, так ты ему еще в слове дерзком посмел сказать, что мастер он хоть и видный, а все одно Коварь! — Вступился за меня Еремей, повышая голос на старого охотника.
— Смотрел я мастеров твоих, да кузла. Не кузнеца та работа, не оружейник навострял, то коварь свое дело правит! Слово мое верное, слово мое крепкое! Вон как булава моя каменная.
— Ну, довольно! — возмутился я, теряя терпение и отходя чуть в сторону. — Шепни Науму на ушко, Еремей, чтоб приглядел за этим юродивым. Станет помехой, так пусть гонит взашей. Он с головой давно и сильно в раздоре, как я погляжу, а случись что, так и смуту мне тут подымет. Ну, уж дудки, обойдемся без провокаторов.
— У Захара волки всю семью вырезали, — пояснил Еремей, словно адвокат, вставая то на мою сторону, то на сторону собеседника. — Детей малых, жену любимую, отца с матерью. Говорят, он как домой воротился, такое увидал, мрачней тучи стал, онемел, осерчал, да стал всех волков побивать. Ты его батюшка не слушай, он коварей с той поры не жалует, как в полоне казарском побывал. Купцы коломенские его в тех краях признали да выкупили. Вот ему и чудится, что всяк кузнец — коварь.
— Я много слышал всяких баек про кузнецов. Сам рассказать могу — заслушаешься. И как нас только не называли, и что нам только не приписывали, но вот коварь, я и слово такое впервые слышу. Есть края, где говорят коваль, окрест Киева да того же Чернигова.
— Коварь и есть, — встряла в разговор бабка Авдотья. — Помню я твою работу, когда Матфеюшку, что медведица подрала ниткой да иглой штопал, все бормотал, все шептал. То не Аредов гиблый промысел. То ковари так людей правят!
— Ты Авдотья ведьма старая тоже туда же! А помер бы, твой разлюбезный Матфеюшка, чтоб ты мне тогда сказала.
— У Ареда бы помер, а вот у Коваря сберегся!
Бабка на мой вопрос ответила кратко, продолжая невнятные рассуждения, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, сплетничала с невидимым собеседником, ссутулившись и пришепетывая: — За Перустом бывала, сама видала, варяги на Этиль ходили, коваря с собой водили. Кто им слово поперек скажет, они того рыть, да в цепи крепкие. А когда кто из варягов занеможет, опять же коваря звали. Вставали к берегу, а коварь горно жжет, иву режет, ворожит, да все хвори-беды, в путы крепкие перековывает.
— Выходит бабка, что для варягов тот коварь хорош был.
— Истинно ведаю, что так и было, за того коваря мордовский ходот Мерма серебра сто гривен давал, да дочь варяжскому воеводе сватал, да соли, да меда…
— Ну и что, сторговались они с варягами?
— А я балда старая и не заприметила, что не Аред вовсе наш батюшка, а тот варяжский коварь как есть.
Разговор не получался. Старуха через раз теряла связь с реальным миром, и погружалась куда-то в глубины подсознания, ведя открытую беседу с духами предков, надо думать, вот только в бубен не колотила. Я словно и не существовал вовсе, или присутствовал как сторонний, неодушевленный предмет. Хотя для здешних людей, неодушевленных предметов, вовсе не существовало.
Ну вот, нарвался на юродивого, и схлопотал еще одно погоняло. Теперь пойдет молва что дескать тот Аред что в Железенке поселился и не Аред — злыдень да чаровник зелейщик, а как есть варяжский коварь, за коего, мордовский племенной вождь был готов отвалить приличную мзду, лишь бы только оставить подле себя. Век живи, век учись — дураком помрешь. Вот ведь не думал, что придется так серьезно вникать во все тонкости. Прежде все казалось просто, ясно, понятно. Кто сильней, тот и прав, кто умней тот и вправе. А выходит, что для поддержания авторитета недостаточно быть только сильным, не достаточно быть умным, нужно быть тонким, изящным, изощренным, коварным, если угодно. И косой саженью тут не отмеришь, от затылка до пятки, действовать осторожно, как сапер на минном поле, потому как каждое твое действие обсуждается, просеивается через людское сито своеобразного понимания того, что есть добро, а что зло.