— Что ни диво, то криво. Пес по-человечьи хаживал, за барыней ухаживал, нать и нам, видать, хвостом повилять, жирной косточки поспрашать.
— А вот хворостиной по бокам… — угрюмо пообещал суровый дед, наморщив лоб, да покосившись на толстые жерди, лежащие у плетеной стены коптильни.
— Сидит дед, в тулуп одет, шапка набекрень, все орет, щепу дерет, меда не пьет, а идут скоморохи, идут не зевают, мед попивают, народ забавляют.
— Кыш! Убогие! — рявкнул дед, безуспешно пытаясь сохранить сердитое лицо, но уголки рта непроизвольно подернулись вверх. Зажав улыбку, дед сосредоточенно схватился за топор и стал еще усердней тесать полено, косясь одним глазом в сторону импровизированного выступления.
— Дайте скомороху пива, чтоб поведал дива! — вступил в действие второй бродяга звонким голосом, беря из рук товарища бубен, как эстафетную палочку. — По дороге гуляли, на свадьбе побывали. Злыд Коварь всех окрест побивал, боярину Дмитрию, слышь, показал шиш! Брагу злую, бочками с березовыми почками, отдал Коварь что вено, за боярово колено!
Ведьма свахою была, пироги ему пекла! — подпевал ему косматый скоморох, пританцовывая — Боярин, что дитятя, боится обнять зятя, молится, ни ест, ни пьет, а ну как загрызет! Клык у Коваря железный, что капкан медвежий.
— Брехня! — ухмыльнулся дед, позабыв про свою щепу, отложив наконец-то топор, окончательно заинтригованный импровизированным представлением.
— Гости во дворе плясали, в салки с бесами играли, Коварю — веселье, монахам — песнопенья! — не унимался молодой скоморох, колотя в бубен головой, в то время как его старший напарник задорно стал насвистывать на глиняной свистульке, скосив уморительно глаза к переносице. — Меды горькие, на полыни стойкие, что зелейщика-злодейщика, да оленьи кости отведали гости. Во крепости под стены камены, под ворота железны, во рвы глубокие да попадали. — Выкрикнув это скоморохи повалились наземь словно мертвые, изображая, видимо, как, по их мнению, упились гости на свадьбе.
Пес, все так же стоя на задних лапах, продолжал кружиться на месте, виляя хвостом, не заметил, что вся труппа уже на земле. Запоздало, жалобно заскулил, и тоже повалился на землю, поджав лапы. Кто-то из молодок бросил псу сухарик, но лохматый артист даже не отвлекся на угощение, только вильнул хвостом, а молодой скоморох вскочил, еще больше входя в раж, выколачивая из бубна простенький, залихватский ритм.
— От Коваря кузла не ведали зла, а боярин бобром кол на Коваря тешит, за гривну дочь берет пусть хоть леший. Коварь — варяг, умишку напряг, чар наворожил, черту душу заложил, молодому князю вдарил, под хомут его поставил. Удивляется народ — кто тут князь, а кто хадот.
— Охальники! — заржал, не выдержав, дед, опрокидывая колоду и вставая в полный рост. — Дам вам браги да хлеба, бесы глумливые, и чтоб духу вашего здесь не было!
Зычно голося на всю округу, прогоняя скоморохов, староста никак не мог удержать смех. Широкая грудь старика сотрясалась, а округлый живот подергивался от усилий скрыть веселье.
Отбежав вместе с собакой на безопасное расстояние, скоморохи низко поклонились старосте, и даже пес опустился на передние лапы, подражая хозяевам.
— Мир вам люди добрые. Благодарствуем за угощение.
Чуть не расплескав крынку с пивом, молодой скоморох поспешил скрыться за воротами усадьбы, а его старший товарищ все откланивался, косясь на улыбчивых молодок, явно недовольных тем, что представление так скоро закончилось.
Пройдя чуть меньше версты по широкой, хоженой дороге, пока озорная детвора, наконец отстала, скоморохи устроились под орешником, на обочине, расстелив худой, облезлый, тулуп на траве вместо подстилки.
— Вот видал, Прошка, жадный староста, как и говорил лодочник. У коптильни стояли, духом провоняли, а рыбы так и не увидали.
При слове «рыба» пес вскочил и стал суетно обнюхиваться вокруг, воспринимая знакомое слово как команду к действию.
— Хлеб да пиво, все ж не каша березовая. А то глядишь, так бы и отобедали оглоблей по сусалам, — возразил старшему молодой.