— Не пройдут мимо. Если уж решат Русь воевать, то тебя батюшка, первого навестят; недругов, желающих проводить их в нашу сторону — не счесть! — рассудительно изрек Наум, мимоходом проверяя список дел, составленный мной на сегодняшний день. — В погреба пойдем?
— Слышал же, что брат сказал, гости к нам пожаловали, несет же их нелегкая. Делать им больше нечего, как людям докучать.
— Как же это? Не уж то Юрия во двор пустишь, да еще и с Давыдкой? Накостылять бы им по шеям и утопить в речке, как котят.
— Вот не было б меня, Наум, твои хамство и дерзость давно бы уже оценили в центнер живого веса, на невольничьем рынке в Итиль, иль в Биляре. А так в крепости живя, дерзок стал, смел, вон и на князей замахиваешься. Тебе благородный князь, что — конюх? Ему и вдарить можно, и взашей выпереть⁉
— Сам же, мастер, Юрия стращал, что бит мол будет, если нос кажет.
— Ты не понимаешь, Наум всей сути проблемы. Вот кто я по-твоему?
— Мастер, Коварь, людской защитник. Да все тебя знают, о тебе только одном и говорят.
— Вот ты Наум да Мартын, сироты. В деревне глухой родились, с божьей помощью на ноги встали. И как были, как есть все одно князя рязанского холопы, голытьба безземельная. А я и вовсе пришлый, на земле этой только силой да хитростью стою. И пока силен да хитер, пока богат, никто мне не указ, ни князь, ни боярин, ни епископ. И если случилось, что и Юрий и Давыд с духовниками сюда пожаловали, то не для того чтобы меня стращать, уж поверь. Видать по делу явились и не тебе торопыге судить, кого мне на двор пускать, а кого взашей гнать.
— Твоя правда, батюшка! Это я с перепугу, видать, ляпнул, — виновато загундел Наум, покосившись на змеиные головы.
За все то время, что братья были возле меня, они сильно изменились. Мне даже казалось, что, стремительно взрослея, перепрыгивали через год или того больше. От прежних, дуболомов, подростков-переростков, почти ничего и не осталось. Выросли, возмужали, стали еще здоровей и проворней. Грамоте обучились, вести дела в крепости стали, да военную науку освоили, так что на них двоих и крепость оставить не страшно. Но вместе с тем и заносчивы стали, дерзки, о своем голодном прошлом вроде как и позабыли. Случалось, и селянину или купцу пригрозить могут. А уж солдат гоняли похлеще матерых сержантов, хоть и были в крепости не ниже чем на полковничих должностях. Благо, что оба брата были отходчивы, и никогда не забывали, кому обязаны таким высоким положением, таким, что даже спесивые бояре к ним осторожно приглядываются. Ведь для всех иных Наум и Мартын были моими приемышами, пасынками. Правду сказать, многих из бояр привлекало не столько их немалое состояние, которое братья успели накопить, высокое положение, а то, что никак они не могли понять наших взаимоотношений. Всячески пытаются найти уязвимые точки, возможность влиять на поведение, сделать управляемыми. Подсылая вездесущих епископов да проповедников. Языческие традиции в здешних краях еще очень сильны. Родовые отношения, память о древних богах, капищах, предках-покровителях, все это обильно смешивалось с новыми веяньями пришлой христианской культуры. Нелюбовь братьев, да и других обитателей моей крепости к князьям да боярам ясна и прозрачна. Испокон веков свободолюбивые, вольные, сейчас они терпели угнетение и грабеж, которого становилось с каждым годом все больше и больше. И все это под благостные молитвы церковников. Охмуряя народ призывами к покорности и повиновению, получая за это земельные угодья и прочие щедрые подношения от «власть имущих», они прочно угнездились у княжеского трона. Я, с этой сворой, в один ряд не ставился. Я был неким исключением из правил. И не своим, но и не чужим. Мои люди в крепости работали за зарплату, как говорится, имели свой доход и не платили налоги. Данью и поборами обкладывались только купцы, да и те платили исправно и никогда не возмущались, потому что налоги были очень разумны. В глазах окрестных жителей я был просто защитником. Да нехристем, да иноверцем, колдуном и возможно коварным злодеем, но все равно защитником. Укрыться в моей крепости мог каждый, спастись от бед, найти пристанище. Люди всегда ценили такую возможность. Тем более что до моего появления им подобного никто не предлагал. Церковным обрядам, да и прочим другим, никогда не препятствовал. Это право каждого человека — молится своим богам.
Было время, когда, я гонял Наума и Мартына в храм, учится грамоте по церковным книгам. Педагог из меня фиговый, и я просто объяснял мироустройство: жить по совести и справедливости, почитать старших и помогать младшим, в общем, популярно растолковав все десять заповедей Христа, своими словами и подходящими примерами из окружающей нас действительности, посчитал свою педагогическую миссию выполненной. В результате, юные «мыслители» освоив грамоту и невольно подглядев за бытовой изнанкой церкви, сделали для себя вывод, что пьянствовать, блудить и бить морды, они и без религии умеют. Вот так-то, «божьи слуги»! Десять заповедей и для вас писаны!