Выросший как из-под земли караульный, саданул копьем по решетке и пригрозил:
— В погреба загоню, поганец! —
— Слышь, Коварь! — уже напряженно, зазвучал тот же голос: — Дай слово молвить! — Караульный все же нашел выход — скинув с себя тулуп, заткнул им проем. Облегченно выдохнув, он браво вытянулся перед нами, не забыв при этом, подпереть копьем выталкиваемый кем-то из-за решетки тулуп.
Похвалив находчивого караульного, я все же приказал ему сбегать за старшим стражником и привести ко мне этого арестанта.
В караульном помещении было натоплено и яркий свет четырех ламп резко бил в глаза. Прикрутив парочку фитилей, я сел на лавку с интересом наблюдая за Ченом. Тот, словно пес, исследовал все помещение, заглядывая во все углы и, наконец, угомонившись, пристроился возле уютно гудящей печки. В двери ввалился целый отряд караульных стрелков, висевший на руках и плечах плотного крепыша, если бы не звякающие кандалы на его ногах, не поверил бы, что это арестант.
Вместо ожидаемых жалоб на содержание, крепыш извернулся из удерживающих его рук и бухнулся на колени с криком:
— Убей меня, Коварь! — налетевший на него Чен едва не осуществил его желание. Пришлось отдирать китайчонка как разъяренного кота от шального барбоса. Стража оттащила обездвиженного арестанта на безопасное расстояние. Чен протянул мне, выуженную им в пылу схватки, остро заточенную полоску железа и невозмутимо устроился у меня в ногах, не сводя внимательного взгляда с приходящего в чувство арестанта.
— Говори! — предложил я очумелому крепышу, рассеянно вертя в руке грубо сработанный нож. Не думаю, что это было покушение. Просто всякий уважающий себя разбойник имеет такое оружие в рукаве. Китаец уловил, по каким-то, одному ему ведомым признакам, его присутствие и мгновенно среагировал.
— Нет мне прощения Коварь за мои злодеяния и кара твоя подневольным трудом и сытой едой, как насмешка над бывалым воякой. Это сейчас меня кличут Скосырем, а когда-то величали воеводой. Как попал в немилость князю, так вовсе лишился всего стараниями недругов. Озлобился и ушел в леса разбойничать, да опротивело. Вразумил ты меня своими делами. Вижу, не за себя печешься, врага извести желаешь. Подсобить хочу, коль поверишь! А нет мне веры, так убей!
— Если желаешь бить ордынцев, вот тебе моя рука! — я разжал, протянутую ладонь, возвращая нож, — А ежели предашь, вот другая! — добавил, кладя руку на рукоять меча.
— Много ли наберешь охотников из душегубов, что в амбаре сидят? — переведя разговор в деловое русло, продолжил я.
— Сотни две, а то и поболе, — задумался Скосырь.
— Разделишь их на несколько ватаг и будешь день и ночь резать ордынцев! Как скот! Налетел, вырезал и исчез! Кровавая работа, другой — дать не могу, — напирал я на него.
— Сделаю, Коварь! — и мрачно усмехнувшись, добавил: — Дело привычное…
Октябрь выдался удивительно теплый, но дождливый. Разверзлись хляби небесные мелкими, моросящими, но очень затяжными дождями. Те немногие дороги, что были вокруг крепости, развезло так, что передвигаться по ним стало практически невозможно. Вообще — то зря, в моем времени, ученые трезвонили на всех углах о глобальном потеплении и смене климата. В средние века погодных аномалий я уже наблюдал не один десяток. И засухи, и наводнения, и ураганы. И даже заморозки в июне были не редкость. Просто слухи о таких природных событиях доходили до меня уже весьма искаженные и сильно преувеличенные. Информационные сети в наше время делали мир маленьким, просто крошечным, будто игрушку в руках ребенка. Здесь же, даже глядя с высоких башенных крепостных стен, не видишь краев, не знаешь о том, что творится в соседней деревушке, не говоря уже о странах и континентах. Пространства видятся бесконечными, расстояния непреодолимыми. Осилил в погожий летний день двадцать километров пути — считай, повезло, и это верхом на резвом скакуне, а не пешим. Леса, болота, глубокие овраги, чащобы, буреломы да сухостойные валежники. Отсутствие ориентиров, только вешки, приметные на просеках, да узких тропинках, оставленные местными охотниками. Чужак в здешних лесах потеряется, без проводника станет бродить кругами, заплутает и сгинет. Дикие звери, топи, холод, мошка заедает до зуда, до болезненной истерики. Очень негостеприимные кажутся русские земли, для кочевников, хоть и сильных, умелых воинов, но все ж привыкших смотреть вдаль, чувствующих себя уверенно в степях, на просторах. Лес для них один сплошной стресс. Учитывая набожность и массу суеверий, связанных с дремучими, чуть ли не таежными лесами, усиленную клаустрофобией, дезориентацией в пространстве с ограниченной видимостью это может стать серьезным подспорьем для аборигенов. Знающих каждую кочку на болоте, каждую звериную лежку, самую неприметную тропку.