Несколько раз Петр останавливался, чтобы осмотреться. Теперь, он становился все дружелюбнее, не видя во мне проявлений агрессии, а только искреннее желание общаться. Может я очень наивный человек, но хотелось верить, что не ошибаюсь в своих предположениях и эпизод с копьем, приставленным к моей спине, как-то быстро ушел на второй план.
В животе урчало от голода. Мне даже идти становилось все труднее. Мало того, что голодный как собака, да еще и совсем охромевший. Не знаю, с чего бы это, так разболелась нога, вроде и шваркнулся на землю не сильно. Однако, преодолевая боль, словно привязанный невидимой веревкой, к неторопливо шагающему впереди коренастому силуэту, продолжаю идти неизвестно куда. Мы прошли примерно километров пять или шесть, по густеющему лесу. Вот тут, я позавидовал Петру с его небольшим ростом. Корявый крепыш так ловко подныривал под стволы поваленных деревьев, протискивался под кустами, перепрыгивал какие-то овражки, да так непринужденно и легко, что только диву даешься. Я же, на его фоне, смотрелся просто неуклюжим медведем. Мало того, уже был не в состоянии вспомнить дорогу, по которой мы шли все это время, еще и расцарапал себе лицо, промочил ноги, и похоже обломал лбом все низкие ветки. В какой-то момент подумал, что такое явное дружелюбие может быть с подвохом, и на самом деле меня просто уводят подальше от свидетелей. Либо волокут к ловчей яме, или в лапы товарищей, притаившихся в условленном месте. Эта мысль возникала в моей голове не раз и не два, но я всячески гнал ее прочь.
Разглядывая одежду Петра, я подумал об универсальности. Даже на первый взгляд все было необычным. Костюм словно бы специально созданный для долгой жизни в лесу. Штаны войлочные, потертые, засаленные, но еще прочные. Онучей, обмоток он не носил, вместо лаптей на ногах легкие кожаные туфли на тонкой подошве. Не знал, как они называются, но уж не лапти, это точно. Поверх грубой полотняной рубашки, совершенно потерявшей цвет, была надета меховая жилетка и кожаная куртка, причем, если не ошибаюсь, то кожа была рыбья. Городские красотки удавились бы от зависти, к такому прикиду. Голову покрывала плетенная из обычной коровьей кожи шапка, как нелепая нашлепка, так же, как и штаны давно потерявшая форму и цвет. Петр выглядел сутулым, крепкий, небольшого роста, примерно метр шестьдесят, если бы выпрямился. Руки грубые, бугристые, пальцы сбиты, ногти содраны, обломаны. Жиденькая борода сплетена в тоненькую косичку где-то на уровне кадыка, волосы посеченные, кое-как подрезанные, словно с подпалиной. На вид ему лет сорок, может чуть больше. Глаза большие, карие, очень подвижные. Огромные уши, мясистый нос, широкая переносица. На правой стороне лица, возле рта, заметный старый шрам, кривой, грубый. Если судить по повадкам и внешним данным, мужик не робкого десятка, но и такой, что без надобности в драку не полезет. С оружием, коротким дротиком, управлялся умело, привычно. Нож на поясе был тоже странный. Про такой, так и хотелось сказать — якутский. Короткий, широкий и в потертых меховых ножнах. Рукоятка ножа была костяной, покрытая каким-то резным орнаментом.
Мы вышли к болоту. Самому натуральному болоту, с трясиной и гнилыми остовами давно поваленных деревьев. Комары, мошка, лягушки, запах тины. Петр остановился на опушке, вытаскивая из кустов длинный шест. По всему видно не раз и не два, а чуть ли не каждый день, он ходил этой дорогой.
Тропинка через топь была легкой, вопреки ожиданиям, даже не пришлось лезть в воду. Перебрались на другую сторону по довольно устойчивым и твердым кочкам, словно бы островкам или камням, торчащим из воды. Был бы я без проводника, то разумеется не нашел бы этой тропинки, но с таким уверенным и ловким провожатым путь показался не трудным. Дальше тянулся очень густой ельник, небольшой подъем по заметной тропинке и опять поляна со всех сторон как частоколом окруженная елками. На окраине поляны стояла хижина. Не полноценный дом, но и не землянка. Срубленная из толстых бревен, довольно капитальная избушка с покатой крышей выложенной землей и травой. Впечатление складывалось такое, что из поляны вырезали часть почвы вместе с луговыми травами и как платок постелили на крышу этой хибары. В домике имелась одна единственная дверь, и ни одного окна. В тесной комнате я мог стоять в полный рост, но только потому, что там не было потолка, а последний венец сруба приходился мне как раз на уровне плеча.