Подготовка снайперского подразделения в тринадцатом веке, идея сама по себе революционная. Работая над оптическими прицелами, я дал распоряжение моему надежному связному с внешним миром, черемису Олаю, подобрать из уже опытных и подготовленных стрелков, тех, кто с его точки зрения больше всего подходил на роль снайпера. Отсеять не меньше трех десятков кандидатур и отправить из большой крепости в лагерь Скосаря, якобы на переподготовку.
Холод в груди, пронизывающий могильный холод. Солнце не согревает, еда пресная, вино как вода не способная растопить кристаллики льда. Сам себе напоминаю какой-то бесчувственный агрегат, бездушную машину. Случаются крохотные мгновения оттепели, возвращения в былое, человеческое состояние, но не так часто, как хотелось бы. Не покидающее меня чувство утраты превращает жизнь в какую-то бессмысленную возню, в рутину.
Как долго я еще собираюсь быть мертвым? Воскрешение потребует скорых действий, наверстывания упущенного. А ничегошеньки не хочется делать. Жажда мести заволокла иные смыслы жизни.
Скосарь после баньки напялил заляпанный, куцый тулупчик. Уселся в уголок трапезной, опершись могучей спиной на закопченные бревна. Подтягивая одной рукой к себе поближе крынки да миски, стал выуживать ложкой куски вареной рыбы из большого котла в тарелку. Ловко раздирая зубами головку чеснока сплевывал шелуху под стол.
— Эх, хороша банька! — кряхтел воевода, шмыгая носом. — Не уж-то и паром тебе, батюшка хандру твою не отбило?
— Мою хандру, теперь только адскими котлами отобьет, — буркнул я, сдувая пену с пивной кружки. — Что ни день, Москов сил набирает. Киевские дворяне-заговорщики денег не жалеют, укрепляя ублюдка…
— Не с чем нам, покуда, батюшка идти на Москов, — рыкнул, как отрезал, Скосарь. — Будет время. Я еще месяц как послал гонца к Яриму, он своих карагесеков хоть сотню пришлет, а может две — все подмога.
— Парой сотен топтаться у стен Москова — пропасть. Только на смех подымут. А вот малым отрядом, не больше десятка, можно тайно войти в детинец, да устроить там заварушку.
— Это карагесеки, что ль, тайно в детинец пойдут⁉ Не смеши батюшка! С их-то копчеными рожами, да вонючими халатами… да любой смерд за версту учует, шум подымет! А Михаил, он тех же ордынских послов хуже собак держит, твоим же именем их стращает… Тут побольше бы этой рвани нагнать, да задавить поганого Михалку!
— Да к черту этих головорезов, уймись. Что они тебе сдались эти бесенята? Да, ножи у них быстрые, головы лихие, но я бы их попридержал подольше до времени. Позже, случится, что и им сыщется работенка.
— Может тодысь выманить князя в раменье, да как он тебя, да только точно в голову.
— Пойми Чернорук, одного убийства мне мало. Мне нужен страх. Иначе, зачем я уж третий месяц в покойниках числюсь⁉ Чтоб из могилы достать гада. И все бы об этом знали.
— Из могилы, — хмыкнул Скосарь, — эвон оно как.
— Не уж то забыл, как силен страх? Как лезет он в душу ядовитым полозом, как травит разум.
— Может это, как было, нарядимся чумными лешими, да по округе бедокурить?
— Думал я над этим, да пока погожу. Старый фокус может и не сработать. Да и ружья, небось не зря готовил. Вот на неделе все пристреляю, проверю, да стану стрелков набирать. Вот тогда и поглядим, что можно сделать.
— Не знал бы тебя, подумал бы о ком другом, что струсил. Но вижу, как пыхают огнем глаза, даже боязно что-то. Больно ударил Михаил, что и говорить, но и ты князь должником не останешься. Чует сердце, что лютую расправу ты ему убогому уготовил.
— Знаешь, мне в жизни до сей поры так родных терять не приходилось. И вроде рядом был, хоть и немощен, а все равно не поднялся, чтобы проводить в последний путь. Воины, что доверились мне, встали на стены крепости, гибли, жалко их было, но не так. Они знали, на что шли, рисковали собой в бою. А тут из ниоткуда, чумная зараза. И ведь нет супротив нее средств. Не в силах я противостоять этой напасти…