За три месяца у меня отросла борода и усы. Волосы, я как мог обрезал, и это была отнюдь не модельная стрижка. Попросил помочь Петра, так этот гад, недолго думая, водрузил мне на голову одно из моих гончарных изделий и ловко срезал все, что осталось торчать из-под горшка. Визажист хренов!
От моих гончарных творений уже некуда было деться. Весь дом, часть завалинки и все свободное пространство во дворе оказались просто заставлены штабелями вполне сносной посуды. Мне уже становилось скучно, и я понял, что тихонько дичаю без многолюдного человеческого общества. Уговорить Петра пройтись со мной до города удалось без труда. Правду сказать, момент был очень волнующий. И боязно, и любопытно. Зная о моем печальном опыте первого общения с местным народонаселением, Петр посчитал своим долгом, провести короткий инструктаж. Понимать его мне было теперь совсем просто, и я даже не напрягался, автоматически вычленяя из его речи теперь уже знакомые слова.
Инструкции были простые — не болтай, не делай, не вмешивайся, не хами, не груби, не нарывайся, и уж упаси бог лезть в драку. Все то же самое я бы делал в любом другом незнакомом городе, даже в своем времени.
С огромным мешком своих поделок, я прошел «след в след» за Петром через болото, миновал лес и вышел к реке. Тут у отмели мы и остановились. Ждали примерно до обеда, пока не увидели, как по реке, вниз по течению идет довольно большая лодка. В лодке сидели два мужика и мальчишка лет семи. Нас, хоть и за плату, не очень охотно брали в попутчики, но поддавшись на уговоры Петра все же согласились. Мальчишка и мужики, всю дорогу, не сводили с меня глаз. Задавать вопросы не решались, вели себя довольно настороженно, но дружелюбно. С радостью согласились уступить мне место, когда я предложил свои услуги в качестве гребца. Мне только забава, и разминка, а лодке хороший ход, да такой резвый, что даже волна пошла от носа. Река извивалась, огибала островки и отмели, в узких местах норовила прижать к берегу, да так сильно что приходилось выравнивать, выгребая одним веслом.
Наконец я увидел Рязань. Черт меня дери если я мог себе представить такое зрелище. Город казался огромным! Это не тот Переславль-рязанский, в котором я жил в начале двадцать первого века, это еще та, старая Рязань, что была столицей княжества до нашествия монгол.
Город великолепен. Издали смотрелся очень внушительно. Никогда бы не подумал, что огромное скопление деревянных построек может так неплохо смотреться. Вблизи же все оказалось не так идеально. Первое, что стало весьма неприятным сюрпризом, это жуткая грязь. И не просто раскисшие дороги, а месиво какое-то под ногами. От пристани, вверх на возвышенность, к городской стене приходилось идти очень осторожно. Два раза я чуть не свалился и поэтому попросил Петра сбавить шаг. За городскими стенами, куда нас пустили без всяких препятствий, через главные ворота, меня ждал еще больший сюрприз. Город напоминал помойку! Мало того, что грязные улицы и стены домов, так еще и живность. Собаки, коровы, лошади, свиньи, овцы и, о боже — верблюды. Вот уж этих экзотических животных я не чаял здесь увидеть. Разумеется, что «корабли пустыни» в эти края занесло не иначе, как по воле караванщиков, но горожане к диковинным тварям относились спокойно. Общее впечатление от всего города-крепости осталось унылым. Улицы чем-то напоминали лабиринт, глухой, темный. Ни одного окна, высокие стены и заборы, мостки, настилы, утопшие в грязи и лужах, какие-то нелепые надстройки. В пасмурный дождливый день с каждым шагом все больше возникало желание сбежать обратно в хижину на болоте. Но я не собирался отсиживаться в лесной глуши прячась от действительности, в которую я совершенно не хотел верить. Если я собирался хотя бы попробовать запустить таинственный камертон, то мне просто необходимо наладить контакт с местным населением. Петр помог освоиться, но он сам отшельник, да и не может он всего знать. Я до сих пор не могу получить ответ на простой, казалось бы, вопрос — какой сейчас год. Понимаю, что такая информация мало чем сможет помочь, но все же даст возможность не чувствовать себя затерянным во времени, хотя бы знать, какой век я «осчастливил» своим появлением.