Проснулся от того, что в стороне от большой клети зашуршало сено. В какой-то момент я подумал, что это крысы, или кот охотится. Но нет, в тусклом свете, попадающем на сеновал через единственную отдушину мелькнула фигура человека.
Ефросинья оказалась очень молчаливой и весьма настойчивой. Она не тратила времени на слова, не жаждала комплементов. Истосковавшаяся по мужской ласке она сама была готова исполнить любую прихоть. Я не стал гнать ее прочь, в конечном счете мне самому было уже невмоготу терпеть одиночество и воздержание. Часа два мы так и не сомкнули глаз. Она что-то шептала мне на ухо, но я не мог разобрать слов, был словно бы под воздействием сильнейшего наркотика, как под гипнозом. Под действием колдовских чар как послушная марионетка. Лишь под утро я немного отошел от этой затянувшейся эйфории. Запомнил только ее долгий и страстный поцелуй, горячий, ароматный. Она бесшумно накинула длинную рубашку и словно привидение скользнула обратно вниз. Я слышал, как зашуршали паленья, ритмично постукивая укладывались в охапку на сгиб локтя. Тихонько хлопнула дверь, из светелки вырвался поток теплого воздуха. Где-то за стеной громыхнула кочерга, выгребая из топки угли.
Поспать удалось всего час или полтора, но и этого казалось более чем достаточно. На улице еще темно. Забеспокоились птицы, заорал как ошпаренный петух, а за ним и прочая скотина встрепенулась, забеспокоилась. Я тихонько встал, накинул одежду и поспешил спуститься вниз.
Дед Еремей сидел у ворот скотника и правил топор.
— Ефросинья тебе в дорогу хлеба испекла, я ночь за мясом в горшке приглядывал. Ты хоть поспал самую малость? — спросил дед заботливо и добродушно.
— Да, спасибо тебе дед.
— Тебе спасибо, Аред. Ступай с миром. — Дед улыбнулся, и добавил, после короткой паузы — Родится внук, в память о сыне, Игорем величать стану, а коли внучка, пусть Ольгой будет, в твою честь, варяжских кровей.
Из деревни уходил хоженой тропинкой. Помня слова деда о том, что, местные охотники мои следы примечают, я решил поиграть с ними в прятки. Пусть поломают себе голову, напрягут умишко, изучая все исхоженные мной шкуродеры, да чащобы, пока не выйду на большую дорогу. Зима выдалась снежной, но не холодной и очень сухой. Мороз пощипывал, но не лютовал. А если двигаться, держать бодрый шаг, так и вовсе не чувствовалось холода. Я прошел чрез замерзший ручей, поднялся по тропе на пригорок, попетлял немного в овраге, перепутав несколько заметных следов, и сразу же вышел на большую дорогу. К тому моменту как я миновал уже знакомую вешку, где обычно поворачивал в лес к своей хижине на болотах, солнце уже поднялось, озаряя ярким светом заснеженную равнину.
Не знаю, как так получилось, но ноги словно бы сами собой понесли меня в сторону Рязани. Дорога лежала наезженная, заметная. В некоторых местах, не так как летом, резко уходила в сторону прямо на лед реки, как бы огибая перелески. Я держался проторенной колеи, идти по глубокому и рыхлому снегу напрямик неудобно.
Идя неспешным шагом, скинул капюшон башлыка, чуть распустил намотанные вокруг шеи будто шарф длинные хлястики. Никуда не торопился, понимал, что еще к полудню успею попасть в город. Вдыхал морозный воздух, будто в первый раз видя зиму, наслаждался чистотой и первозданностью этих мест. Казалось, что никогда в жизни не видел такого белого снега, такого синего неба. Уже наметанный глаз отмечал на снегу звериные следы, суету птиц на деревьях и в небе. Дорога петляла через лес, по просеке вдоль холма. Иногда попадались на глаза свежие вырубки, недавние кострища лесорубов.
За все то время что я жил в этом времени, из меня будто бы вытравились привычки, нажитые в цивилизованном мире. Я как-то очень легко забыл, что такое городская суета, автомобили, самолеты, сотовая связь, компьютеры, телевиденье. Все это казалось какими-то игрушками, дорогими забавами. Помню зиму в городе. Вечная слякоть, снежная каша вперемешку с соленым реагентом и гранитной крошкой. Неистребимый гололед на асфальтированных дорогах, влажная морось, грязная серая взвесь повисшая в воздухе ядовитым туманом. Суета, толкотня. Всюду неуютно, зябко. Хочется быстрей проскочить сквозь эту отравленную атмосферу, чуть ли не задержав дыхание, забиться в теплый угол дома или в мастерской и с удовольствием вмазав сто грамм, завалиться спать.
По этому сияющему солнечными бликами снегу хотелось идти не останавливаясь забыв про бессонную ночь, про усталость. Как чудесный нектар пить свежий воздух, не вдыхать, а пить! Ароматный бодрящий, терпкий от распаренной на солнце хвои сосен.