Выйдя во двор застал забавное зрелище. Один из неугомонных братцев — Наум, вращая над головой огромный меч гудящий от мощных оборотов, напоминая при этом небольшой вертолет, вытеснял за ограду возмущенно галдящую боярскую челядь, судорожно пытающихся удержать испуганных лошадей. Тогда как Мартын, лениво помахивая кувалдой, задирал боярского слугу, упрямо не отходящего от крыльца в ожидании хозяина, удерживая его лошадь. Сам боярин только сипел, потеряв дар речи от возмущения. Вдобавок, окончательно запутавшись в своих длинных одежках, брякнулся с крыльца и непременно бы расшибся, если бы Мартын не ухватил его за шиворот и прямиком не усадил в седло. Царапнув злобным взглядом своего спасителя, боярин просипел:
— Уйми своих медведей! Дело не терпит! Поспешай! — и, оставив мне двух лошадей, убрался со своим отрядом.
— Мартын! Со мной поедешь, одевайся. Возьми хлеба и сала в дорогу, топор большой прихвати, и арбалет не забудь. Наум! Остаешься на хозяйстве. Из дома ни шагу! Никого не подпускай и закрой ограду! Если не вернемся — уходи к родне! — но, увидев, как расстроено лицо юнца, я подмигнул ему как можно веселей: — Обязательно вернемся! — Мы поскакали вдогонку за отрядом боярина и вскоре, завидя пыльное облако впереди, сбавили бег наших лошадей.
Глава 7
Верховая езда, это конечно здорово, быстро, но очень травмоопасно, особенно если учесть тот факт, что в своей жизни я всего лишь пару раз сидел в седле, да и то на замученной кляче, которая не то что галопом, вышагивала с трудом по центральной аллее городского парка. После четырех часов непрерывной тряски я отбил себе все, что только можно было отбить. Ноги гудели, и казалось, выгнулись как раз по форме округлых лошадиных боков. Как я ни старался вставать в стременах, седло все равно догоняло меня и больно колотило в копчик и в пах. Боярин и его спутники, были вынуждены не раз и не два, останавливаться и ждать пока я нагоню их и, наконец, хоть немного, привыкну к седлу. Даже деревенский бугай Мартын сидел в седле куда лучше, чем я.
Под конец лошади уже утомились, а дорога поднималась в гору. Через речушку у пристани прошли мостом, стали подниматься к воротам по извилистой пыльной дороге, успевшей подсохнуть на весеннем солнышке. На нас почти не обращали внимания, порой просто без эмоций провожали взглядами, а то и вовсе будто не замечали.
Спустившись на землю у крыльца княжеского дома, я еще минуты полторы стоял, силясь разогнуться и немного прийти в себя после тяжелой дороги. Солнце клонилось к закату, ветер становился холодным и колючим, оставаться во дворе больше не хотелось. Взмокший от поездки я не хотел больше торчать на улице.
Княжеские палаты оказались хороши. Если прежде мне нравились даже деревенские постройки, то над работой в палатах правителя мастера постарались на славу. Я даже представить не мог, где они могли собрать столько огромных сосен для стен. Такие толстенные в диаметре не меньше восьмидесяти сантиметров на нижних венцах. Да и сам дом казался не иначе как высоткой, по современным меркам этажей в пять не меньше. Очень качественно отделанное, с резными вставками, ставнями, окнами с толстыми цветными стеклами оправленными свинцовым окладом. Добротный дом рассчитанный чуть ли не на пару сотен жителей. С искусно выполненными печами, украшенными изразцами с эмалью до самого потолка. Кондовые, мощные дубовые двери с засовами, уютные и обжитые помещения, довольно приятные не резкие запахи, не те что сразу бьют в нос в любой деревенской избе. Здесь чувствовался и запах благовоний, и добротной еды, и легкий аромат печного дыма и восковой, сладкий дух от множества горящих свечей.
В большой комнате, княжеских покоев, возе единственной кровати столпились два десятка людей, с тихим перешептыванием наблюдая за князем лежащем на настиле у печи. У изголовья князя сидел епископ Алексий, теребя в руках деревянный крест бормоча какие-то молитвы.
Услышав хлопок двери за спиной все присутствующие в комнате тут же обернулись, и сразу же притихли. Епископ глянул на меня из-под капюшона черного одеяния и злобно прищурился.