Вода расходилась медленными, мягкими волнами, темная, кроме тех мест, где ее ловил лунный свет. Кольт держался на воде в нескольких шагах от меня, плечи едва виднелись над поверхностью.
— Давай сыграем еще в одну игру, — тихо сказал он, задержав взгляд на моем лице.
— Мы разве не наигрались, Кольт? — спросила я, чуть откинувшись назад и опершись на руки.
Он не ответил. Вместо этого ушел глубже, так что вода плескалась прямо над верхней губой. По его лицу ничего нельзя было прочесть, но по коже пробежал разряд, когда его пальцы сомкнулись на перекладинах лестницы, притягивая тело ближе к тому месту, где я сидела. Улыбка, медленно расползлась по его губам, обещая неприятности, которых мне не следовало хотеть.
— Помнишь, как мы играли в «правду или действие»? — в его голосе звучал вызов, легкий и опасный.
С губ сорвался смех, хотя внизу живота уже начинало тянуть.
— Думаю, мы для этого слегка староваты.
— Мы и для «Я никогда не…» староваты, но тебе понравилось. — На его лице была чистая шалость, но под ней скрывалась нервозность, которая застала меня врасплох. — Давай сыграем. Только сегодня. Завтра ты сможешь все забыть и снова вернуться к тому, чтобы меня ненавидеть.
Господи, во мне не было ни единой части, которая его ненавидела.
— Ладно. Правда или действие, ковбой?
Он ухмыльнулся, и все его чертово лицо засветилось.
— Правда.
Я наклонилась вперед, уперев локти в колени. Мне стоило спросить что-то простое или смешное, но я не сделала ни того ни другого.
— Где мама Руби?
Выражение его лица дрогнуло, через него скользнуло что-то призрачное, прежде чем он ответил.
— Она ушла чуть больше двух лет назад. Она никогда по-настоящему не хотела быть матерью, и нас с Руби оказалось недостаточно, чтобы она осталась.
Грудь сжало от того, как он это сказал, от той простоты, с которой все прозвучало. Мне хотелось сказать ему, что он более чем достаточен, что Руби никогда не будет обделена любовью, но слова застряли в горле — слишком хрупкие и слишком страшные, чтобы произнести их вслух.
— Ты ее любил? — прошептала я, и голос вышел тонким, неровным.
Он моргнул, мышцы челюсти напряглись. Он выглядел таким молодым, таким похожим на того Кольта, в которого я когда-то была безумно влюблена, и грудь ныла, пока я ждала ответа.
— Ты получила свою правду, — сказал он, и улыбка, которой он меня одарил, никак не вязалась с тем, как все остальное в нем окаменело. — Правда или действие?
— Правда, — сказала я, готовясь к удару.
— Ты его любила? — спросил он мгновенно. — Того парня, за которого собиралась выйти замуж?
Вопрос ударил сильно. Я замялась, пальцы впились в доски пирса. Я могла солгать. Я очень долго лгала самой себе, но здесь, наедине с ним, я не смогла.
— Нет. Не по-настоящему.
Он кивнул один раз, словно и так знал ответ и ему нужно было лишь услышать подтверждение.
Мы сидели в неподвижности, слишком громко дыша. Я видела, как он водит большим пальцем по изъеденной ржавчиной стали лестницы, будто ему нужно это ощущение, чтобы удержаться. Я подумала, вспоминает ли он все наши детские игры в «правду или действие», и помнит ли, что ни одно из тех заданий не пугало меня так, как эти правды.
— Правда или действие? — выпалила я, отчаянно пытаясь изменить воздух между нами.
— Правда, — сказал он, и в этом слове был вызов, словно он предлагал резать глубже.
Я искала его взгляд, тонула в синеве, которую годами пыталась найти во всем вокруг, и сердце билось безрассудно. Я и сама чувствовала себя безрассудной.
— Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы я не уехала?
Он втянул воздух, и вода отразила бледное серебро на его скулах, подчеркнув линии лица.
— Каждый чертов день, — сказал он, и на этот раз в словах не было бравады, ни беспечной ковбойской самоуверенности. Только честность, настолько оголенная, что от нее больно.
Я тяжело сглотнула, потому что в том, как он это сказал и как на меня смотрел, было слишком много опасности.
— Моя очередь, — сказал он. — Правда или действие?
— Правда, — ответила я слишком быстро.
Он провел рукой по усам, не сводя с меня взгляда, и голос зазвучал низко, хрипло.
— Когда ты была с ним, ты когда-нибудь думала обо мне?
Вопрос прошел по телу, как молния. Жар собрался внутри, и пальцы впились в шершавое дерево пирса, пока между бедер пульсировала настойчивая потребность.
— Постоянно, — прошептала я, и признание царапнуло горло до боли.
Его зрачки расширились, почти поглотив голубизну, взгляд хищно вцепился в мои глаза. Грудь поднималась размеренно, с каждым вдохом вода скользила по коже, следуя за этим движением.
— А раньше, у грузовика… — его взгляд опустился к моим губам. — Ты была для меня мокрой?
Дыхание сбилось. Кожа горела везде, соски болезненно напряглись под тканью майки. Пальцы вцепились в край пирса так, что заныли.
— Я думала, мы играем, — выдавила я, чувствуя себя полностью обнаженной.
— Так и есть. — Его взгляд опустился туда, где мои бедра отчаянно сжимались, и я ощутила себя пугающе открытой. Язык скользнул по нижней губе, оставив блеск. — Я вызываю тебя. Покажи мне.
— Что? — слово раскололось между нами, хотя мы оба прекрасно понимали, о чем речь.
— Покажи, какая ты мокрая. — Его голос был шершавым, почти благоговейным, а руки вцепились в лестницу по обе стороны от моих бедер, словно только она удерживала его на месте. — Дай мне увидеть, что я все еще с тобой делаю, Блэр.
Я хотела сказать ему, чтобы он шел к черту, напомнить, что мы уже не те, но смогла лишь смотреть на него, приоткрыв губы, дыша поверхностно.
Кольт ждал. Тишину нарушал только плеск воды вокруг него и ровный шум дыхания.
Вызов. Так это должно было быть. Но под кожей гудела правда. Если бы я не хотела, я могла бы встать и уйти прямо сейчас. Утром мы оба проснулись бы уставшими, с легким похмельем, и сделали вид, что ничего этого не было.
Но я не ушла.
Вместо этого колени разошлись — сначала на сантиметры, потом шире, будто жили отдельно от моей воли. Кожа горела там, где его взгляд касался меня, а пирс подо мной вибрировал в такт оглушительным ударам сердца. Ночной воздух был наэлектризован у моей разгоряченной кожи, и темное озеро вокруг стало и вуайеристом, и соучастником того, что вот-вот должно было случиться.
— Кольт. — Его имя сорвалось с губ, как мольба.
— Здесь только ты и я, Блэр. — Он наклонился вперед, его дыхание обжигало кожу, когда он провел ртом по внутренней стороне моего колена.
Тело дернулось, от единственной точки прикосновения по мне ударил ток, прямо туда, между ног.
— Покажи.
Дыхание рвалось короткими, отчаянными толчками. Я все еще могла сказать нет. Мне следовало сказать нет. Но его голос обвился вокруг горла, вокруг запястья, между бедер. Его глаза пожирали меня, и вся хрупкая оборона рассыпалась.
Я раздвинула колени еще шире, шершавое дерево уперлось в кожу, и ночной воздух коснулся влажного жара между бедер, прикрытого лишь бикини. Из Кольта вырвался стон — звук прошел сквозь кости и разлился в моем центре, как жидкий огонь.
Он смотрел, как его взгляд прожигает путь от моих раздвинутых коленей к тонкому клочку ткани между ними, уже потемневшему от желания.
— Черт, — выдохнул он. — Ты вся мокрая для меня, да?
Мне бы следовало стыдиться. Следовало бы сгореть от унижения из-за того, что он видит, что со мной делает, что одного вызова оказалось достаточно, чтобы тело откликнулось так быстро, так беспомощно.
Но во мне пылала нужда и слишком много воспоминаний о том, как он когда-то меня касался.
Я кивнула, и рука скользнула вверх по телу, словно принадлежала кому-то другому, более смелому. Кончики пальцев прошлись по животу, каждое прикосновение оставляло огненный след, спускавшийся ниже и заставлявший бедра дергаться в предвкушении.