Разумеется, не было таких технических возможностей, которые позволили бы запечатлеть эту сцену в воздушном океане, а потому Сол собирался снять ее попозже, в Нью-Йорке, с помощью тех самых трюковых съемок, о которых Бестужев уже имел некоторое представление. Сол заверял, что получится крайне реалистично – и зритель будет в восторге, отчего всем заинтересованным лицам получится прямая выгода. Однако, стремясь максимально использовать столь оригинальную идею, он выжал из временного владения аэропланом максимум возможного – и Бестужев, заснятый крупным планом, после подробнейшего инструктажа месье Леду нажимал рычажки и открывал заслонку, управляя мотором на холостом ходу, и за его спиной вращался, превратившись в туманный диск, огромный пропеллер. В следующем кадре аэроплан, пробежав по траве изрядное расстояние, взмывал в небо. Управлял им, разумеется, уже месье Леду, но зритель подмену вряд ли заметит – трудно отличить одну мужскую спину от другой, благо и Бестужев на съемках, и месье Леду в реальности щеголяли в наряде, специально придуманном для того, чтобы дать потерпевшему крушение летуну хотя бы зыбкий шанс спастись: мешковатая куртка со множеством пришитых повсюду толстых валиков (резина в кожаных чехлах) и горшкообразный кожаный шлем, опять-таки проложенный толстым слоем гуттаперчи…
Одним словом, месье Леду воспрянул – когда Сол арендовал его аппарат вместе с ним самим на несколько дней, заплатив достаточно, чтобы француз враз излечился от меланхолии. И относился отныне к Бестужеву со всем радушием, даже предлагал совершенно бесплатно поднять в небо на четверть часика. Бестужев пока что никак не мог собраться с духом – страшновато было бы оказаться на высоте сотни аршин над землей, перемещаясь на скрепленных многочисленными проволочными растяжками дощечках и обтянутых тонким материалом каркасах…
– О чем вы задумались, Мишель?
– Мне вот пришло в голову… – сказал Бестужев. – А что, если швырять с аэроплана разрывные снаряды? Думается, это имело бы некоторое военное значение…
– Вы служили в армии? Я так и подумал, у вас угадывается военная выправка… Боже мой, Мишель! – француз страдальчески поморщился. – И вы туда же? Дома, во Франции, мне уже надоедал с подобными идеями один лейтенант венсенских стрелков, да и здесь те же идеи высказывал какой-то хлыщ в погонах… Вы, военные, везде одинаковы: все, абсолютно все пытаетесь приспособить для смертоубийства… Нет! – он значительно поднял палец, – технический прогресс обязан идти рука об руку с прогрессом нравственным, вот что я вам скажу! Хотя бы небо оставьте в покое, милитаристы вы этакие. К счастью, так, скорее всего, и случится… Ну подумайте сами: если все противоборствующие стороны будут обладать армадами военных аэропланов, способных сыпать с неба разрывные ядра, война становится совершенно бессмысленной. Какой смысл уничтожать с помощью аэропланов вражеский город, если враг поступит точно так же с вашими? Ведь от аэропланов нет защиты, нет средства, способного с ними бороться… Попробуйте-ка приспособить пушку или пулемет так, чтобы они могли поражать высоко летящий аэроплан! Можете себе представить?
– С превеликим трудом, – признался Бестужев. – Это головоломно сложная задача…
– Вот видите! А из винтовки меня подстрелить гораздо труднее, чем глупую птицу! Нет, говорю вам как профессионал: война с помощью аэропланов решительно невозможна, ибо она бессмысленна… мон дье!
Его глаза стали отрешенными, мечтательными. Бестужев проследил за направлением взгляда собеседника. Совсем неподалеку изящной и грациозной походкой шла по цветущей равнине мисс Лили, в легком синем платье, с солнечным зонтиком.
– Есть свое очарование в тихой провинции, – умиленно сказал месье Леду. – Не могу представить, чтобы порядочная юная дама решилась прогуляться в одиночестве по окраинам Нью-Йорка, этого вместилища разнообразных пороков… А здесь она может гулять безопасно… Она направляется к нам, господа!
Авиатор проворно затянул узел приспущенного галстука, пригладил волосы, вскочил и раскланялся со всей французской галантностью. Угрюмый Антуан тоже, проникшись, попытался придать своей дубленой физиономии абсолютно несвойственное ей выражение этакого романтического воодушевления.
– Приятного аппетита, господа, – сказала Лили, остановившись перед вскочившей троицей. – Вы позволите мне похитить у вас Майкла? У меня к нему срочное дело…