— Позвольте, где же покрывало? — поинтересовался он.
Вопрос был, конечно, риторическим, но Джонатан почувствовал, что должен на него ответить.
— Покрывало? — внезапно охрипшим голосом переспросил он.
— Да, — уточнил капитан Проуз, — на этой кровати лежало покрывало. Я сам положил его сюда. Но кто-то, неизвестно зачем, убрал его в шкаф. Интересно, где же оно?
— В шкафу, — чуть слышно сказал Джонатан.
— В шкафу? — спросил капитан. — Опять?
— Да, — подтвердил Джонатан.
— А откуда вам это известно? — спросил капитан.
— Я сам его туда положил, — ответил Джонатан тоном человека, признающегося в детоубийстве.
— Вы положили его туда? — изумился капитан.
— Да, — обреченно вымолвил Джонатан.
— И в прошлый раз это сделали вы? — Будучи человеком военным, капитан Проуз во всем любил полную ясность.
— Да, — ответил Джонатан.
— А с какой целью? — с подозрительным спокойствием спросил капитан.
В течение последовавшей долгой паузы все смотрели на Джонатана, залившегося таким пунцовым румянцем, цвету которого позавидовал бы любой уважающий себя гелиотроп.
— Потому что я думал, что им оно не понравится, — извернулся он наконец, свалив таким образом всю вину на ни в чем не повинных приезжих. Подобное лукавство могло бы сбить с толку кого угодно, только не капитана, имевшего за плечами солидный опыт общения с новобранцами, которые, будучи пойманными в самоволке, плели всякие небылицы.
— Я абсолютно уверен, — ледяным тоном начал он, — что, если мистеру и миссис Даррелл не понравились бы покрывало или накидка, они сами сообщили бы мне об этом. Прятать же покрывало в шкафу не входит, насколько мне известно, в обязанности режиссера. Более того, я нисколько не сомневаюсь в том, что, решив, подходит им покрывало или нет, мистер и миссис Даррелл выскажут свое суждение непосредственно мне, без вмешательства третьих лиц.
Засим он с достоинством поклонился и покинул помещение — как раз вовремя, ибо мы с Ли в припадке безудержного веселья повалились прямо на непокрытую постель.
Стояла середина осени, и утренний лес, где мы начали съемки, был великолепен. В одних местах листва все еще была живой, переливаясь зеленовато-золотистым, в других — листья медленно умирали и огромные деревья — лимонно-желтые, цвета леденцов, коричневато-золотистые, цвета хереса и огненно-рыжие — застыли в неярком свете раннего осеннего утра. Среди ветвей, словно хвосты бумажных змеев, струились тонкие прядки тумана. Воздух был так холоден, что можно было видеть собственное дыхание; все вокруг было пронизано хрупким сиянием чистоты. Тонкие ручейки, поблескивая и лепеча, прокладывали извилистый путь в черной и благоуханной, словно рождественский пирог, земле, под пологом соборных нефов гигантских дубов и буков.
Вместе с сыростью пришла и пора грибов. Они виднелись повсюду в изобилии, появляясь то здесь, то там из-под толстого, влажного слоя опавших листьев. Их причудливые очертания напоминали какой-то фантастический, неземной мир. Казалось, не будет конца разнообразию форм и цветов. Грибы розовые, как сахарная глазурь, серые и шелковистые, как шкурка котика, грибы со шляпками, загнутыми кверху и выставившими напоказ свои пластинки, словно страницы книги, или похожие на вывернутые ветром наизнанку зонты; одни были похожи на элегантные зонтики от солнца, другие — на китайские шляпы; некоторые теснились группами, как столики у входа в парижское кафе, или струились вниз с коры деревьев, подобно пенистому водопаду. Попадались и такие, которые напоминали сложные коралловые образования или срезанную лентой кожуру апельсина; опята — желтые, как канарейки, огненно-рыжие, как прически гризеток; грибы-зонтики нежных карамельных оттенков с чешуйками на шляпках, чем-то похожими на замысловатую кровельную черепицу.